English translation is not ready yet — showing the Russian original below.
[] [Конец эпохи таблеток на всю жизнь] Введение Кто-то в сарае Дорогой читатель, я хочу начать эту книгу не с научной терминологии и не с перечня диагнозов. Я хочу начать с простой мысли, которая меня не отпускает уже много лет. Настоящие перемены в истории почти никогда не приходят оттуда, откуда их ждут. Пока на площадях шумят, пока парламенты заседают, пока газеты кричат о судьбоносных событиях — где-то в сарае, в полуподвальной мастерской, в тихой лаборатории сидит человек и занимается своим, оторванным от мира делом. И именно этот человек в итоге меняет ход истории. Вспомните Иоганна Гутенберга. Середина пятнадцатого века. Вокруг — войны, церковные раздоры, императорские указы, которым, казалось, суждено определить судьбу Европы. А один скромный ювелир в Майнце возится с подвижными литерами, с прессом от виноградного пресса, со своей чёрной краской, которая не растекается по бумаге. Окружающим это казалось чудачеством. А он подготовил Реформацию, Просвещение, научную революцию и всё, что мы сегодня называем современным миром. Не короли, не полководцы, не пап римских — этот тихий человек с пресcом в сарае. Александр Флеминг в 1928 году уехал в отпуск и забыл на столе чашку Петри с бактериями. Вернулся — а там плесень. Обычный человек выкинул бы её в мусор. А Флеминг заметил, что вокруг плесени бактерии не растут. Научная неудача, нарушение стерильности, неряшливость лаборанта — стала пенициллином. Миллионы спасённых жизней. Конец эпохи смерти от элементарной инфекции. Хлорпромазин, первый антипсихотик, вообще появился как побочный результат поиска антигистаминных препаратов для хирургической анестезии. Анри Лабори в начале пятидесятых заметил, что пациенты перед операцией становятся удивительно спокойны, будто их душевная буря тает. Он предложил коллегам-психиатрам попробовать это на больных. И всё. Психиатрические клиники, которые веками были местом, откуда не возвращаются, начали опустевать. Не революционеры, не манифесты, не новая философия — случайная молекула в руках внимательного хирурга. Амитриптилин, первый трициклический антидепрессант, тоже пришёл как «неудача». Искали антигистамин, искали антипсихотик — получили средство, которое миллионам людей вернуло способность вставать по утрам. Ипрониазид, который стал прародителем целого класса ингибиторов МАО, изначально разрабатывался против туберкулёза. И вдруг врачи заметили, что пациенты, у которых не очень-то хорошо идёт лечение лёгких, начинают петь в палатах и писать стихи. Случайность. Неудача по основному направлению. И одновременно — рождение целой эпохи в психиатрии. Виагра искалась как лекарство от стенокардии. ЛСД — от мигрени. Многие вещи, которые сегодня кажутся нам очевидными и обязательными, — это кто-то в сарае, кто-то в забытой лаборатории, кто-то, кого при жизни считали чудаком или нарушителем правил. Я хочу, чтобы эту мысль вы держали в голове на протяжении всей книги. Потому что то, о чём я буду рассказывать, — псилоцибины и ибогаин — это не просто два новых вещества в арсенале психиатрии. Если бы речь шла только о веществах, это была бы скучная книга для узких специалистов. Речь идёт о другом. Речь идёт о повороте в самом подходе к тому, как мы создаём лекарства, как мы их регулируем, как мы позволяем человеку с его страданием встретиться с тем, что может его вылечить. Нас десятилетиями приучали к модели: таблетка на всю жизнь, умеренный эффект, тридцать процентов положительных ответов, остальные — живите как можете. И эта модель защищалась законом, страховкой, клиническими протоколами, статусом профессии. А в сарае, извините за выражение, сидели несколько упрямых людей. Кто-то — в университетах Америки, обходя формальные запреты. Кто-то — в Швейцарии и Голландии, пользуясь щелями в законодательстве. Кто-то — в Латвии, в моём лице, собирая грибы на полянах и создавая свой сорт в клубных форматах. И эти люди, разрозненные, незнакомые друг с другом, все вместе делали одно дело. Они показывали: можно иначе. Можно за один-два сеанса снять депрессию, которую десятилетия не могли сдвинуть. Можно за две сессии освободить человека от опиоидной зависимости, которой до этого правила вся наркологическая индустрия. Указ о легализации психоделической терапии в Соединённых Штатах, подписанный на глазах у всего мира, — это не начало эры. Это публичное признание того, что эра уже наступила. Что «сарай» оказался лабораторией. Что чудаки оказались правы. Что наука вернула себе то, что у неё отобрали политика и табу. В этой книге я расскажу, как мы жили эти пятнадцать лет — под дамокловым мечом уголовной ответственности, под хихиканьем коллег, под взглядами, которыми смотрят на изгоя. Расскажу, как появилась методика. Расскажу, почему методика — это важнее, чем само вещество. Расскажу, почему трипы, шаманы, буддистки на одной сцене с наукой — это профанация, которая угрожает всему делу. И расскажу, почему теперь, когда дверь открылась, начинается самая интересная работа. Но если вы ждёте от меня только академического текста — закройте эту книгу. Будет и академия, и химия, и нейропластичность, и протоколы. Но будет и личная история. Будет благодарность. Будет призыв, который я оставлю на самый конец. Потому что, в отличие от многих коллег, я считаю: читать книгу — мало. Соглашаться с книгой — мало. Нужно жить так, чтобы самому стать событием чьей-то жизни. Только тогда любая наука имеет смысл. А теперь — к делу. 1 Глава 1. Конец эпохи таблеток на всю жизнь
профанация, которая угрожает всему делу. И расскажу, почему теперь, когда дверь открылась, начинается самая интересная работа. Но если вы ждёте от меня только академического текста — закройте эту книгу. Будет и академия, и химия, и нейропластичность, и протоколы. Но будет и личная история. Будет благодарность. Будет призыв, который я оставлю на самый конец. Потому что, в отличие от многих коллег, я считаю: читать книгу — мало. Соглашаться с книгой — мало. Нужно жить так, чтобы самому стать событием чьей-то жизни. Только тогда любая наука имеет смысл. А теперь — к делу. 1 Глава 1. Конец эпохи таблеток на всю жизнь Вечером идёшь спать. Утром просыпаешься — и весь мир стал другим. В самой топовой, самой развитой, самой научной стране планеты президент подписывает указ о легализации псилоцибина и ибогаина для терапии депрессии, посттравматического стрессового расстройства и зависимостей. Вот так, одним росчерком. Эпоха закончилась. Пока я пятнадцать лет ходил с риском потерять диплом, свободу и имя — там, за океаном, готовилось решение, которое в один день сняло с меня и с многих других этот груз. Я не верил своим глазам. Перематывал запись. Снимал скриншоты. Сохранял в телеграм, чтобы потом не врать собственным воспоминаниям. Это тот случай, когда рот от волнения сохнет — настолько велико событие. А теперь давайте спокойно, по-научному, без пафоса посмотрим, что именно изменилось. Классические антидепрессанты — селективные ингибиторы обратного захвата серотонина, трициклики, весь этот арсенал — дают эффективность в районе тридцати процентов. Это официальная цифра, которую давно не скрывают. Тридцать процентов пациентов отвечают на терапию, остальные либо реагируют частично, либо не реагируют вовсе, либо получают побочные эффекты, от которых хочется уйти из жизни. Псилоцибин в грамотно построенной терапевтической сессии даёт снижение депрессии и тревоги на восемьдесят–девяносто процентов — за один месяц. Ибогаин в протоколе лечения опиоидной зависимости даёт около девяноста процентов полной ремиссии после двух сессий. Ещё раз: за две сессии. После того, как вся наркологическая индустрия десятилетиями кормит человека заместительными программами пожизненно. Это не просто прибавка к имеющемуся. Это смена порядка величин. Это как если бы лазерная коррекция зрения пришла на смену очкам, которые носят всю жизнь. Сравнение я использую не случайно. Мы вступаем в эру точной ментальной медицины, и эта книга — путеводитель в эту эру. Почему это касается каждого из нас? Потому что за цифрами «тридцать процентов» стоят живые люди. Ваш сосед, который уже десять лет на антидепрессантах и всё равно не может нормально спать. Ваш коллега, который после развода ушёл в алкоголь, и вы не знаете, как с этим быть. Ваш сын-ветеран, вернувшийся с войны с ПТСР, который просыпается ночью в поту и тянется к бутылке. Ваш родитель, у которого начинается деменция, и вы смотрите, как человек, которого вы любите, медленно исчезает. Для всех них старая модель не работала. А новая — работает. Работает не потому, что кто-то изобрёл волшебный грибок. Работает потому, что совпали три вещи: подходящее вещество, научная методика его применения и общественное разрешение это вещество использовать. Уберите любой из трёх элементов — и система ломается. Вещество было известно тысячелетиями. Методику мы собирали последние пятнадцать лет — кровью, потом, риском, одиночеством. А разрешение пришло вчера. И вот в этот момент, когда все три элемента впервые сошлись, начинается новая медицина. Не та, где вам всю жизнь прописывают таблетку, и вы всю жизнь платите. А та, где грамотный протокол за несколько месяцев возвращает вас к себе. Это не магия. Это нейропластичность в действии. Создание новых нейронных связей там, где старые разрушены хроническим стрессом, травмой, зависимостью или депрессией. Мозг, который десятилетиями катился по одной колее, внезапно получает возможность проложить другую. И если в этот момент рядом грамотный врач, методика и подготовленная среда — человек выходит из терапии другим. Не «улучшенным». Другим. Именно поэтому я говорю: эпоха таблеток на всю жизнь заканчивается. Не завтра. Не по всей Европе одновременно. Но закончилась она именно вчера — когда первая крупнейшая держава мира официально признала: да, так можно. Да, это работает. Да, хватит прятать это в сарае. 2 Глава 2. Пятнадцать лет под дамокловым мечом Когда мне говорят — какой вы, доктор, смелый, — я обычно молчу. Потому что смелость была не в том, чтобы собирать грибы. Смелость была в том, чтобы каждое утро пятнадцать лет подряд вставать и продолжать дело, за которое тебя могут посадить, лишить диплома, отобрать у семьи и выставить перед обществом как наркомана в белом халате. Представьте себя на моём месте. Вы — зрелый врач. Психиатр. Кафедра, статус, публикации, пациенты, которые к вам идут годами. У вас семья. У вас имя в маленькой стране, где имя теряется за один скандал. И тут вы читаете статьи — сначала одну, потом десять, потом сотню. Первые американские работы по псилоцибину в онкопсихиатрии. Данные по ибогаину из Габона и Мексики. Исследования Джонса Хопкинса. И вы понимаете: это работает. Это не шарлатанство. Это не магическое мышление. Это медицина, которую кто-то по политическим причинам упрятал под запрет в семидесятые годы прошлого века. И вот вы стоите на развилке. Можно продолжать, как все.