“ЗВЁЗДЫ ГРИБЫ ПУТЬ” (RU)

English translation is not ready yet — showing the Russian original below.

[ЗВЁЗДЫ ГРИБЫ ПУТЬ] 1 Как сделана эта книга. Прочтите первое Эта книга — другое. Не брошюра. Не руководство. Не инструкция. Это лебединая песнь. И это корона метода Vitamodo — та часть, которая выше клинической работы, выше психообразования, выше динамического коучинга. Это то, к чему всё остальное вело сорок лет. Я надиктовал её в одном из самых высоких состояний моей жизни. Не в кабинете, не за компьютером. На ходу, на дыхании, в моменте, когда складывалось всё — детство, посвящение, клиника, звёзды, путь. Искусственный интеллект помог собрать это в порядок, развернуть мои надиктовки в полный текст, сохранить все нюансы, все полутона, все тонкие указания. Но голос — мой. Интенция — моя. Каждое слово прошло через меня. Истории, которые здесь есть — реальные. Но имена, места и даты сознательно туманны. Это сделано не для того, чтобы что-то скрыть. Это сделано для того, чтобы защитить тех, кто доверил мне свои пути. Те, кто понимают — поймут. Те, кто не должны понимать — пройдут мимо, и это правильно. Эта книга — не для широкой аудитории. Это для созвучников. Это слово я выбрал не случайно. Созвучник — это не друг, не родственник, не ученик. Это тот, кто несёт со мной один огонь. Огонь маяка психического здоровья. Огонь видения, что страдания людей могут уходить. Если ты дочитал до этой строки и узнал себя как созвучника — продолжай. Эта книга для тебя. Если узнал не до конца — тоже продолжай. Созвучность не объявляется. Она открывается. А теперь — к делу. — Андрис Саулитис, MD Психиатр. Метод Vitamodo. 2 Несколько слов перед началом В этой книге я буду говорить о вещах, которые в общественном пространстве обсуждаются редко и часто искажённо. О сакральных грибах. О ночных молитвах. О посвящениях. О любви и оргазме. О звёздах и о пути. О том, как клиническая психиатрия встречается с философией Будды, с христианской традицией, с астрономией и с собственным телом одного врача. Поэтому несколько вещей нужно сказать прямо в начале. Первое. Эта книга — не призыв к самостоятельному эксперименту. Не инструкция к употреблению. Не пропаганда. Это описание клинического метода, который проводится мной лично в юрисдикциях, где это разрешено законом, в формате клубного разделения с моими ближайшими созвучниками. Если вы хотите пройти переход — вы пишете мне и идёте со мной. Самостоятельно — нет. Это медицинский протокол, а не туристический маршрут. Второе. Если вы в острой кризисной ситуации, в депрессии, в тревоге, в зависимости — закройте эту книгу и откройте те, что про вашу боль. Эта книга — не про выход из боли. Эта книга — про то, что есть после выхода. Эта подождёт. Боль — нет. Третье. Если у вас есть психотические эпизоды в анамнезе, биполярное расстройство, шизофрения, эпилепсия, тяжёлые сердечные заболевания — этот метод не для вас. Никакой обиды. Просто другая физиология. Будут другие пути, и я расскажу о них в других книгах. Четвёртое. Эта книга — для созвучников. Если по ходу чтения вы поймёте, что это не ваш регистр, не ваш язык, не ваш путь — закройте без сожаления. И это будет правильно. Книга найдёт своих. А теперь начинаем. 3 Звёзды в деревне О первом видении космоса, которое я не понял в моменте, но которое определило всё. Я начну с того, что было задолго до медицинского института. Задолго до клинической практики. Задолго до того, как я стал врачом, психиатром, основателем метода. Я начну с зимы в латвийской деревне. Мне было шесть или семь лет. Может быть восемь — точная дата не важна, важно состояние возраста. Это был тот момент в детстве, когда мозг ещё не закрыт, когда фильтры между тобой и миром ещё не построены, когда любое впечатление входит напрямую и записывается в нейропластичность на самом глубоком уровне. Психиатрически это очень узкое окно. Оно открывается примерно к шести годам и начинает закрываться к двенадцати. То, что попадает в этот промежуток — остаётся на всю жизнь. И определяет программу человека. В мою программу тогда попали звёзды. Это была деревня, в которой не было электричества. Точнее, оно было, но в очень ограниченной форме — одна лампочка в избе, всё остальное темнота. И когда мы выходили вечером — это была настоящая темнота. Не темнота города, где даже ночью где-то горит фонарь, где-то моргает реклама, где-то едет машина. Это была темнота, которую современный городской человек уже не знает. Темнота, в которой глаз перестаёт работать на световом сигнале и переходит на другой режим. На режим звёздного света. Современные астрофизики говорят об этом явлении словами «световое загрязнение». Это термин, который появился совсем недавно, потому что только сейчас стало понятно, что мы потеряли, накрыв планету искусственным светом. Мы потеряли возможность видеть небо так, как его видели все люди до нас в течение тысяч поколений. Звёзды над городом — это десятки точек. Звёзды над деревней без света — это тысячи. Это не количественная разница. Это качественная. И вот мы выходили — брат и я, и отец. Брат старше меня на несколько лет, отец взрослый, понимающий, спокойный. И мы выходили на снег. Был декабрь, может быть начало января — то, что у нас называется глубокой зимой. Минус пятнадцать или двадцать. Снег скрипел под валенками. Воздух был такой, какой бывает только в очень морозную ночь — сухой, чистый, без единой пылинки. Когда дышишь — кажется, что лёгкие промывает изнутри. И тишина. Тишина, которую городской человек тоже уже не знает. И небо. Небо в такую ночь не висит над головой. Оно опускается. Я помню это очень точно — оно опускается до того уровня, что кажется, можно протянуть руку и коснуться. Это, конечно, оптическая иллюзия, но иллюзия эта основана на реальном физическом феномене. Когда воздух кристально чист, рефракция другая. Звёзды кажутся ближе. Их кажется больше. Они становятся объёмными — видно, какая ближе, какая дальше. И вот я стою. Маленький мальчик. И смотрю на это небо. А рядом — брат и отец. И они между собой переговариваются. «Вот Большая Медведица. Вот Малая. Видишь, как ковш повёрнут. Вот Полярная. По ней находят север. Вот Кассиопея. А вот, посмотри — это Орион, видишь пояс из трёх звёзд?» Я слушал. Я не понимал. Я был слишком маленький, чтобы понять астрономию. Но я понял что-то другое. Я понял, что они видят то, чего я ещё не вижу. Что в этих точках света для них есть порядок, имена, истории, связи. Что это не просто красиво — это система. Это карта. Что небо — это не хаос светящихся точек, а упорядоченное, познаваемое, доступное знание. Доступное человеку, если он научится смотреть. Это было первое моё впечатление о том, что мир познаваем. О том, что в красоте есть структура. О том, что взрослые знают что-то, что мне ещё предстоит узнать, и это знание — настоящее. Не выдуманное, не фантазия. Точное знание о реальной вселенной. Сейчас, оглядываясь назад через шестьдесят лет, я понимаю — это был момент, когда во мне сформировалось то, что я потом буду называть «научным сердцем». Не научный ум — ум формируется позже, в школе, в институте. А именно сердце. Способность чувствовать, что наука и красота — это одно. Что точное знание — это не сухость, а наоборот, это поэзия высшего порядка. Что когда мы называем звёзды и понимаем их движение — мы не уменьшаем их магию, а наоборот, увеличиваем. Потому что теперь мы не просто видим красивые точки — мы видим живой механизм космоса, и магия становится в тысячу раз глубже. Это очень важная вещь, и я хочу остановиться здесь. Потому что многие современные люди живут с ложной дилеммой: либо наука и тогда мир «расколдован», либо магия и тогда наука «отнимает чудо». Это ложная дилемма. Это западня мышления, в которую загнали человечество какие-то очень несчастливые философы прошлых веков. Настоящая наука не отнимает чудо. Настоящая наука его углубляет. Я узнал это в шесть лет на снегу под латвийскими звёздами, ещё не зная слова «наука». И это знание стало фундаментом всего, что я делал потом. Каждый раз, когда я в клинической работе встречался с пациентом и должен был выбрать между «холодной точностью диагноза» и «человеческим теплом» — я знал, что это ложный выбор. Точность и тепло — это одно. Точность — это и есть тепло. Только точный диагноз позволяет действительно помочь. Только точное понимание механизма позволяет действительно сострадать. Размытое «жалею тебя без понимания того, что с тобой» — это не сострадание. Это самоутверждение жалостливого над страдающим. Так что первое, что мне дала зима в латвийской деревне — это интуицию того, что научное и сакральное не противопоставлены. Они одно. И всё, что я делал потом, было раскрытием этой интуиции. Сорок лет психиатрии, тысячи пациентов, метод Vitamodo, динамический коучинг, грибы, звёзды, путь — всё это одна линия, начавшаяся под звёздами в той деревне. Второе, что мне дала та ночь — это собственно отношения со звёздами. Не астрономическое знание. Это пришло позже. А именно отношения. Чувство близости с небом. Понимание, что небо — это не «там, далеко», а «здесь, рядом, со мной». Это потом стало основой того, что я в этой книге назову «домом во вселенной». Психическое здоровье — это и есть, в конечном счёте, чувство дома во вселенной. Чувство, что ты не выброшен, не одинок, не случаен. Что вселенная — твой дом. И что в ней есть порядок, который тебя поддерживает. Дети в той деревне это знали без книг. Без терапевтов. Просто потому, что вселенная физически опускалась им на плечи каждую зимнюю ночь. Современные дети этого не знают, потому что физически не видят. И отсюда — огромный пласт современных психических расстройств, корень которых не в детстве, не в родителях, не в социуме. А в потере неба. В простой буквальной потере доступа к звёздам. Когда я это понял в зрелом возрасте — я понял, что любой настоящий метод восстановления человека должен включать возвращение неба. Не как метафоры. Буквально. Вывести человека из города. Положить на снег под звёзды или на траву под Млечный Путь. И ничего не говорить. Просто дать смотреть. Это терапия первичного уровня — глубже неё нет. И это уже в той зимней ночи в латвийской деревне было заложено. Хотя я тогда не знал ни одного слова про терапию, про нейропластичность, про дофамин. Я знал только одно — мне хорошо. Я дома. Я часть чего-то большого, доброго, точного. И ещё одна деталь, которая мне сейчас кажется ключевой. Я был не один. Со мной были брат и отец. Это очень важно. Звёзды в одиночку — это одно переживание. Звёзды в созвучии с близкими — это другое. Совсем другое. Это переживание не индивидуальное, а коллективное. Это уже первая школа того, что потом, через много лет, я узнаю в науке под словом «зеркальные нейроны». Когда трое стоят под звёздами и один из них чувствует красоту — это передаётся другим через зеркальные нейроны напрямую, без слов. Когда отец говорит «вот Орион» — это не информация. Это передача состояния. Это включение того же состояния в моей голове. И я, маленький, ничего не понимая про созвездия, понимаю главное — мой отец сейчас в состоянии благоговения. А я с ним. Значит, я тоже в благоговении. Значит, благоговение существует. Значит, это правильное человеческое состояние. Это и есть передача традиции. Не через лекции. Не через книги. А через со-стояние под звёздами. Через одновременное переживание. И именно поэтому в моём шестидневном переходе, к которому мы дойдём в этой книге, центральная вещь — это группа созвучников под звёздами. Не учитель и ученики. А несколько людей в одном со-стоянии. Это всё было заложено в той зиме. Шестьдесят лет назад. На снегу. Под звёздами. Когда я ещё не знал, что я когда-нибудь стану психиатром. 4 Планетарий в бывшем храме О том, как наука вошла в моё детство через стены, в которых раньше пелась литургия. Прошли годы. Я учился в школе. Седьмой класс, по моим воспоминаниям — то есть мне было лет двенадцать или тринадцать. И учитель физики, человек, чьё имя я не назову, но чьё лицо помню до сих пор, сказал нам: «Завтра едем в Ригу. В планетарий». Мы не очень понимали, что такое планетарий. В деревенской школе это было экзотическое слово. Кто-то слышал, что это «театр про космос». Кто-то — что это «как кино, только про звёзды». Никто толком не знал. Но ехать в Ригу из нашего райцентра — это уже было событием. Большой город. Древняя архитектура. Купола, шпили. Машины, трамваи. Запах большого города. Для деревенского ребёнка это всегда событие. Мы доехали. Учитель повёл нас по узким улицам старого города. И вот мы остановились перед каким-то зданием. Я тогда не понял сразу, что это такое. Видел только — большое, круглое, с куполом. Купол не плоский, а высокий, и не на боку, как на церкви, а посередине. Я тогда ещё не знал, что планетарии всегда строят с круглым куполом — потому что внутри проецируют небесный купол. Но самое поразительное было другое. Через много лет я узнал — это здание раньше было православной соборной церковью. И не просто церковью, а одной из самых крупных в Латвии. Её построили в девятнадцатом веке как русский собор, как символ имперского присутствия. После советской власти церковь закрыли, а здание перепрофилировали. И в нём устроили планетарий. Это типичная советская практика — превратить храм в нечто «образовательное», в музей атеизма, в дом культуры. Часто это делалось грубо, с разрушением убранства, с уничтожением фресок. Но в данном случае — получилось нечто совершенно особенное. Потому что какой бы атеистической ни была советская власть, физика звёздного неба и архитектура православного храма — это вещи, которые случайно оказались созвучны. Купол храма создавался для того, чтобы человек, войдя внутрь, поднял глаза вверх и увидел над собой небо — символическое, расписанное иконами и звёздами. Купол планетария создаётся для того, чтобы человек, войдя внутрь, поднял глаза вверх и увидел над собой небо — физическое, спроецированное специальным аппаратом. И вот мы вошли. Двенадцатилетний я в этом здании, которое снаружи выглядело солидно, а внутри — было полутёмное, прохладное, с особенной акустикой. Сразу чувствовалось, что это место не обычное. Что в нём что-то есть. Что-то намоленное, как говорят в русской традиции. Молитвы тысяч людей за десятилетия не уходят бесследно. Они остаются в самих стенах. И это чувствуется. Учитель посадил нас на круглые ряды сидений, расположенные концентрически вокруг центра зала. В центре стоял странный аппарат — большой, чёрный, с множеством объективов, похожий на гигантского жука или на космический аппарат из научно-фантастического фильма. Это был, конечно, планетарный проектор. Цейссовский или какой-то другой, точно не помню. Но это была машина, способная воспроизвести на куполе небо любой ночи, любой широты, любой эпохи. Свет погас. И начался сеанс. Я хочу остановиться здесь и рассказать, что произошло в моём мозгу в эти первые секунды. Потому что это важно. Это было то, что психологи и психиатры называют пиковое переживание. Peak experience по терминологии Маслова, который, как я уже упоминал, был, между прочим, родом из Киева, и фамилия его настоящая Маслов. То есть наш человек, заложивший в западную психологию концепт пиковых переживаний — без понимания которых нельзя понять, как функционирует психика на её высших режимах. Так вот, в первые секунды этого сеанса в планетарии у меня случилось пиковое переживание. Когда погас свет и на куполе один за одним зажглись звёзды — точно так же, как они зажигались над нашей деревней в зимнюю ночь — у меня перехватило дыхание. И в груди стало одновременно горячо и просторно. Если попытаться это описать клинически, в моей голове произошёл одновременный выброс эндорфинов и дофамина, плюс активация парасимпатической нервной системы, плюс синхронизация работы коры и лимбической системы на едином режиме высокой когерентности. Если описать это поэтически — я понял, что я дома. Снова. Как в деревне. Только теперь — внутри здания, в центре города, окружённый одноклассниками. Голос диктора начал рассказывать. Я не помню точно, что говорилось в том первом сеансе. Что-то про созвездия, про планеты, про их движение по эклиптике. Может быть, про солнечную систему. Стандартный материал для школьников. Но голос диктора, я помню, был особенный — низкий, спокойный, без театральных интонаций. Голос человека, который сам видит то, о чём говорит, и который не пытается продать тебе впечатление, а просто делится. И я понял ещё одну вещь, которая стала фундаментальной для всей моей последующей работы. Я понял, что обучение может быть священнодействием. Что лекция, проведённая правильно, может быть литургией. Что преподавание знания — это не передача информации, а передача состояния. Тот диктор не учил меня астрономии. Он включал во мне состояние благоговения перед космосом. Через зеркальные нейроны, опять же, хотя я этого слова тогда не знал. После сеанса мы вышли наружу. Был обычный рижский день, серое небо, мелкий дождь. Но я был не тот, что вошёл. Что-то во мне сдвинулось. Двенадцатилетний мальчик из деревни вышел из этого бывшего храма-планетария с пониманием, которое он ещё не мог сформулировать словами, но которое определило всю его дальнейшую жизнь. Понимание, что есть точки на Земле, где можно встретиться с космосом напрямую. Что эти точки нужно искать, посещать, оберегать. И что моя задача в жизни — каким-то образом стать связанным с такими точками. Тогда я ещё не знал, что эта связь будет идти через медицину. Через психиатрию. Через работу с человеческим мозгом и его способностью входить в высшие состояния. Но семя было заложено в тот день. В планетарии, который был храмом, и который, в каком-то смысле, продолжал быть храмом, только теперь — храмом не одного бога, а целой вселенной. Я ходил в этот планетарий потом много раз. И в школьные годы, и студентом, и уже молодым врачом. И каждый раз — это было восстановление. Когда работа в больнице становилась тяжёлой, когда видел слишком много страдания, когда уставал от человеческой боли — я шёл в планетарий. Купил билет. Садился. Свет гас. Зажигались звёзды. И через час я выходил другим человеком. Восполненным. Только много лет спустя я понял, что я открыл для себя терапевтический инструмент — задолго до того, как современные исследования начали изучать «природотерапию» и «эффект восстановления через контакт с космическим масштабом». Я применял это к себе интуитивно. И когда позже, став профессионалом, я начал рекомендовать пациентам прогулки под звёздами, выезды за город в безсветовые зоны, посещение планетариев — это была не теория из учебника. Это была технология, которую я сам обкатал на себе ещё со школьных лет. И в моём шестидневном переходе, к которому мы дойдём через много страниц — вечерний телескоп под звёздами не случаен. Это не аттракцион. Это центральное событие. Это та же литургия, которая когда-то проходила в этих стенах рижского собора, только перенесённая на природу и снабжённая инструментом, которого тогда не было — настоящим астрономическим телескопом, через который видна не картинка, а реальный свет реальной далёкой галактики, идущий к нам тысячи и миллионы лет. Но об этом — позже. Сейчас вернёмся к двенадцатилетнему мальчику, выходящему из планетария на серую рижскую улицу с пониманием того, что мир намного больше, чем казалось ещё час назад, и что в этой огромности есть для него место. 5 Ночь в храме перед Рождеством О ночной молитве, о свете через окна, о трапезе после, и о том, что я больше никогда не смогу есть в обычных ресторанах. Прошло ещё много лет. Я стал врачом. Прошёл резидентуру по психиатрии. Начал клиническую практику. Видел сотни пациентов, потом тысячи. Работал в острых отделениях, в амбулаторных приёмах, в стационаре. Накапливал опыт. Видел много страдания, видел много исцеления. Понимал — постепенно, шаг за шагом — как работает человеческий мозг в его болезни и в его здоровье. И параллельно с этой клинической работой шла другая линия моей жизни — линия личного духовного поиска. Я не буду называть конкретные имена и места. Скажу только, что в какой-то период моей жизни произошло событие, которое я могу обозначить только как монашеское посвящение в одной из христианских традиций. Точнее — это был статус, который на латыни называется per cordis, что означает «по сердцу». Это особая категория посвящения, при которой человек принимает определённые обеты и связи с орденом, но не объявляет этого публично. Внешне он продолжает обычную жизнь — работу, семью, всё как у всех. А внутренне — он несёт другой статус. И это известно только ему, очень узкому кругу братьев, и тому человеку, который его посвятил. Я говорю об этом сейчас не для того, чтобы что-то заявить. И не для того, чтобы добавить себе статуса. Это бы противоречило самой сути per cordis. Я говорю об этом потому, что без этого опыта невозможно понять, как сложился метод Vitamodo. Потому что метод этот вырос не только из медицины. Он вырос из соединения медицины с той традицией внутренней работы, которой я обучался много лет в этом статусе. Имени человека, который меня посвящал, я не назову никогда. Он принадлежал к организации, которую я не назову. Он сейчас находится в иной реальности, что бы это ни значило в нашей профессиональной терминологии. Это и есть та глубокая тайна, которая защищает обе стороны посвящения — и того, кто посвящал, и того, кто получил посвящение. Это правильно. Это так и должно быть. И вот в один из периодов моего обучения я был приглашён на ночную литургию. Это было перед Рождеством. Не в большом соборе. В маленьком католическом храме в Латгалии — это восточная часть Латвии, регион с особой духовной плотностью, где живут латгальцы, латыши, русские, поляки, белорусы, евреи (когда-то), и где традиции переплетаются особым образом, не разделяясь, а взаимно усиливаясь. Храм был старый, каменный, но внутри отделанный деревом. Стены деревянные, потолок деревянный, скамьи деревянные. Очень высокие узкие окна, идущие от пола почти до самого верха стены. Окна без витражей — простое стекло, через которое было видно то, что снаружи. Зима в тот год была настоящая, латгальская. За день до Рождества выпало полметра свежего снега. Температура опустилась до минус двадцати пяти. Воздух был такой, как я описывал в первой песни — вымороженный, сухой, чистейший. Снег скрипел под ногами особым голосом — таким, какой бывает только при сильном морозе, не выше минус пятнадцати-двадцати. Мы пришли в храм поздно вечером. Не через главный вход, а с другой стороны, через какой-то боковой проход — почему именно так, не помню. Может быть, главный вход был закрыт, или мы из соображений тишины не хотели нарушить покой соседних домов. Мы пробирались по сугробам, потому что снег ещё не был расчищен. Внутри храма было прохладно, но не холодно. Горели несколько свечей. Тишина была настолько глубокой, что слышался слабый треск свечного фитиля. Мы заняли свои места. Молитва началась. Я не буду описывать саму литургию. Не потому, что это секретно, а потому, что она была обычной — для тех, кто знает. Латинские формулы, ритмическое чтение, паузы, поклоны. Стандартный материал, который повторяется веками с минимальными изменениями. Это и есть смысл традиции — не уникальность, а повторение, которое создаёт глубину через тысячи поколений. Я хочу рассказать о другом. О том, что произошло в моём собственном восприятии в какой-то момент этой литургии. Я молился, повторяя формулы. И в какой-то момент поднял глаза — туда, где были эти высокие узкие окна. И увидел через них звёзды. Это была ясная морозная ночь. Облаков не было. И в этих узких длинных окнах, поднимающихся от пола до потолка, было видно небо. И небо это было — то самое небо моего детства. Небо латвийской деревни. Небо, которое опускается так низко, что кажется, можно протянуть руку. То самое небо, которое потом было спроецировано в планетарии. То самое небо, которое сопровождало меня всю жизнь. И в этот момент во мне произошло то, что я могу описать только одним словом — узнавание. Я узнал. Я узнал, что то небо моего детства, и эта литургия, в которой я сейчас участвую, и моя клиническая работа в больнице, и всё остальное в моей жизни — это всё одно. Одна ткань. Один процесс. Одно высокое. Я узнал, что разделения между «наукой» и «верой», между «медициной» и «духом», между «работой» и «жизнью» — это искусственные деления, навязанные нам какими-то печальными философами прошлых веков. В реальности всё это одно. Звёзды над деревней и звёзды через окно храма — это те же звёзды. Свет свечи и свет лампы операционной — это тот же свет. Боль пациента и моя собственная боль — это та же боль. Радость моя и радость моего собрата по посвящению — это та же радость. Это и есть то, что в восточной традиции называется «единый вкус всех вещей». Это и есть то, что в христианской традиции называется «всё во всём». Это и есть то, что в моей медицинской терминологии я назову позже «информативной целостностью». Разные имена, одно явление. Я не помню, сколько прошло времени. Может быть, минута. Может быть, час. В таких состояниях время не идёт обычным образом. Я просто стоял в этом узнавании. Молитва шла своим чередом, я отвечал автоматически, но моё основное сознание было поглощено этим восприятием — звёзды через окно, и я в храме, и всё одно. Литургия закончилась. Я очнулся. Немного ворчал внутренне, потому что не хотел уходить из этого состояния. Но снаружи была глубокая ночь и минус двадцать пять, и нужно было идти. Священник пригласил нас к себе в дом — небольшой деревянный дом рядом с храмом, как часто бывает в латгальских приходах. Хозяйка дома — она вела хозяйство священника, как это принято в католической традиции — уже накрыла стол. И вот это был второй момент в той ночи, который оказался определяющим для всей моей последующей жизни. Стол был простой. Деревянный, покрытый белой скатертью. Свечи. Хлеб домашний, испечённый хозяйкой. И главное — холодец из угря. Я описываю эту деталь потому, что в ней есть что-то очень специфическое для латгальской духовной кухни. Угорь в латгальских реках и озёрах был традиционной рыбой. Когда-то его было много. К моменту, о котором я рассказываю, его уже становилось меньше, и каждый угорь был ценностью. Холодец из угря — это блюдо особое. Оно требует длительной подготовки. Сначала ловится угорь (или приобретается у местного рыбака). Потом разделывается особым образом. Потом варится с пряностями и желатинизирующимися костями. Потом охлаждается. Это вся процедура занимает много часов и требует мастерства. Хозяйка сделала этот холодец для нас. Не из необходимости — могла бы накормить нас и более простой едой. Сделала именно потому, что это была ночь литургии перед Рождеством, и она хотела почтить это событие соответствующим блюдом из своей традиции. Мы сели. Помолились перед едой — короткая молитва, благодарность. И начали есть. Я никогда в жизни не пробовал ничего подобного. Дело не в самом холодце. Холодец из угря, я уверен, можно купить и в дорогих ресторанах. Дело было в контексте. Дело было в том, что эта еда вошла в нас в момент, когда мы были полностью настроены, полностью открыты, полностью присутствовали. После литургии, после звёзд, после узнавания, после холода снаружи и тепла внутри. В этот момент я понял, что такое настоящая трапеза. Это не еда для утоления голода. Это не социальное мероприятие. Это не ресторанное обслуживание. Это сакральный акт встречи человека с пищей, через посредничество того, кто эту пищу приготовил с любовью. Это древнейшая форма причастия — в самом широком смысле, не только в христианском. Это то, что было трапезой у Будды с его учениками. Это то, что было трапезой у Иисуса с его учениками на Тайной вечере. Это то, что было трапезой у древних евреев на пасхальной ночи. Это то, что было трапезой у моих предков-латгальцев в самые важные моменты их жизни. После той ночи я больше никогда не мог есть нормально в ресторанах. Я пробовал. Заходил в дорогие места. Платил большие деньги. Получал технически безупречную еду. И всегда внутри возникало чувство пустоты. Не пустоты желудка — пустоты сердца. Чувство, что я делаю что-то не то. Что я тратлю акт принятия пищи на что-то, что не достойно этого акта. Постепенно я научился избегать ресторанов вообще. Особенно ресторанов мегаполисов с их искусственным шумом, искусственным освещением, искусственной атмосферой, искусственными «концепциями». Они вызывают у меня внутреннее отторжение — почти физическое. Не потому, что я какой-то особенный или брезгливый. А потому, что я знаю, как может быть, и не хочу принимать менее качественной альтернативы. Единственное исключение, которое я в своей жизни допускаю — это маленькие итальянские городки в предгорьях Альп, недалеко от швейцарской границы. Там сохранилась настоящая трапезная традиция. Семейные ресторанчики, где готовит сама хозяйка или её дочь, где меню короткое и зависит от того, что свежее на рынке, где гостей не торопят, где можно сидеть три часа за одним блюдом и бокалом местного вина. Там я могу есть. Везде остальное — нет. И в моём шестидневном переходе, к которому мы продолжаем приближаться по этой книге — трапеза занимает центральное место. Не как практичность («надо же путников кормить»). А как сакральный акт. Каждый ужин на пути — это маленькая ночная литургия в латгальском храме. Каждое блюдо — это холодец из угря, приготовленный хозяйкой с любовью. Каждый кусок хлеба — это причастие в самом широком, самом глубоком смысле. Если человек ест в реактивном состоянии — он не питается, он заполняет пустоту. Если человек ест в торопе — он травмирует пищеварительную систему. Если человек ест в одиночестве при свете телевизора — он входит в режим, который через много лет даст ему депрессию или зависимость или ожирение. Это всё не аллегория. Это нейрофизиология. Это то, что я наблюдал тысячи раз в клинической практике. А если человек ест в со-стоянии с близкими, после общей молитвы или общей тишины, после прогулки под звёздами, в красиво убранной комнате с любимым блюдом, приготовленным с любовью — он не просто питается. Он восстанавливается. Каждая клетка его тела получает не только нутриенты, но и информацию о том, что мир добр, что жизнь хороша, что есть смысл продолжать. Это и есть терапевтическая трапеза в моём методе. Так что вторая великая вещь, которая мне далась той ночью в латгальском храме — это понимание трапезы как центрального терапевтического акта. И до сих пор я остаюсь верен этому пониманию. И буду до конца. После этой трапезы — холодец, хлеб, простое местное вино, разговоры до глубокой ночи — мы остались в этом доме до утра. Спали мало, может быть три-четыре часа. Утром снова молитва, простой завтрак. И возвращение домой по уже расчищенным дорогам, под уже светлеющим небом. Я возвращался другим человеком. Точно так же, как когда-то ребёнком из планетария. И с этого момента, медленно, через многие годы — начало складываться то, что я позже назову методом Vitamodo. Хотя слова такого ещё не было. Был только опыт, который накапливался: звёзды деревни, планетарий, ночная литургия, трапеза, клиническая работа в больнице, посвящение per cordis, первые пациенты, которые исцелялись не от препаратов и не от слов, а от чего-то третьего, что трудно было назвать. Только сейчас, в эту лебединую песнь, я могу попытаться это назвать. Это третье — было присутствие. Способность находиться полностью в моменте, полностью с другим человеком, полностью открытым к тому, что происходит. Это присутствие — самое мощное терапевтическое средство, известное психиатрии. Сильнее любого препарата. Глубже любой техники. И его невозможно купить, заучить или симулировать. Его можно только взращивать в себе годами — через звёзды, через молитву, через трапезу, через клиническую работу, через посвящение. Об этом — следующие песни. 6 Сорок лет клиники О тысячах пациентов, через которых сложилось зрение, и о том, что нельзя получить из учебника. Между мальчиком из планетария и врачом, который сейчас пишет эту книгу, лежат сорок лет клинической работы. Я не буду их описывать день за днём — это невозможно и не нужно. Я расскажу о том, что эти сорок лет во мне сформировали. О том, что нельзя получить никаким другим способом. Главное, что даёт сорок лет клиники — это особое зрение. Я не знаю другого слова. Его не учат в институте. Его не пишут в учебниках. Оно складывается само, постепенно, через тысячи случаев. И в какой-то момент ты обнаруживаешь, что видишь то, чего не видят молодые коллеги, и не можешь объяснить им как ты это видишь, потому что это уже не словесное знание. Это знание тела. Знание глаз. Знание интуиции, которая стала точнее любой шкалы и любого опросника. Расскажу как это формируется. В первые годы практики врач работает по учебнику. Он смотрит на пациента и в голове перебирает критерии. Депрессия — критерии такие. Тревога — критерии такие. Биполярное — критерии такие. Это правильно. Это нужно. Это база. Без этой базы ты не врач, а гадалка. Я и сейчас уважаю учебник, и сейчас открываю DSM или МКБ, когда встречаюсь со случаем, который не укладывается в привычное. Учебник — это якорь. Без якоря корабль уносит. Но через несколько лет в тебе начинает складываться что-то ещё, поверх учебника. Ты начинаешь узнавать состояния. Не диагностировать — узнавать. Это разные операции мозга. Диагностика — это сравнение пациента с критериями. Узнавание — это прямое схватывание, без посредства критериев. Конкретный пример. Пациент входит в кабинет. Я ещё не услышал от него ни одного слова. Я смотрю как он садится. Как кладёт руки. Какие у него глаза в первые секунды. Как он реагирует на моё «здравствуйте». И в эти первые двадцать секунд во мне уже складывается приблизительный портрет. Не из критериев. Из узнавания. Я уже видел этот тип десятки или сотни раз. Не у этого человека — у других людей со схожим состоянием. И моё узнавание срабатывает раньше, чем сознательное мышление. Дальше я начинаю беседовать. И беседа служит не столько для сбора анамнеза, сколько для проверки этого первичного узнавания. Подтверждается оно или опровергается. Если подтверждается — я иду глубже в этом направлении. Если опровергается — я открываюсь к другим версиям. Это совсем не та схема, которую преподают в институте. В институте учат «сначала собери полный анамнез, потом анализируй, потом ставь диагноз». На практике хороший психиатр идёт обратным путём. Он сначала видит. Потом проверяет. Это намного быстрее и намного точнее. Эта способность видеть прежде анализа складывается только через большое количество случаев. Нельзя ускорить процесс. Нельзя выучить наизусть. Только пропустить через себя тысячи людей. Я помню как это начало проявляться у меня лично. Это было примерно на седьмом году практики. Я работал в женском отделении острого приёма. Утренний обход. Я подошёл к одной из пациенток — она поступила ночью, я её ещё не смотрел. И ещё до того как я задал первый вопрос — я почувствовал, что у неё не просто депрессия, как было написано в направлении. У неё за депрессией стоит что-то органическое. Что именно — я не знал. Но что-то в её взгляде, в посадке головы, в микро-движениях — говорило мне, что это не чистая аффективная патология. Это что-то из неврологии. Я тогда сам себе не поверил. Молодой был, осторожный. Стал собирать анамнез по схеме. Стандартные вопросы про настроение, сон, аппетит. Она отвечала. Картина выглядела как классическая депрессия. Но внутреннее моё узнавание не уходило. И тогда я сделал то, что в стандартной схеме не предусмотрено — я попросил её закрыть глаза и коснуться пальцем кончика носа. Сделал ещё несколько неврологических проб. И обнаружил тонкую неврологическую симптоматику, на которую никто до меня не обратил внимания. Через две недели у неё подтвердилась опухоль лобной доли. Маленькая, ещё операбельная. Её прооперировали. Депрессия ушла вместе с опухолью. Если бы я тогда лечил её как обычную депрессию антидепрессантами — она бы потеряла критические месяцы, и опухоль могла бы стать неоперабельной. Я не герой в этой истории. Я обычный психиатр, у которого начало складываться клиническое зрение. И когда оно у меня сложилось — я понял, что в нашем деле зрение важнее любой схемы. Схема защищает от грубых ошибок. Зрение даёт точность. И вот за сорок лет такого зрения у меня накопилось несколько вещей, которые я считаю своими личными клиническими открытиями. Не в смысле научной публикации — я никогда не гнался за публикациями, не моя стихия. А в смысле прожитого, опробованного, многократно подтверждённого понимания. Расскажу несколько таких вещей. Это будет каркас всей моей дальнейшей работы. Первое открытие — категория состояния важнее категории диагноза. Стандартная психиатрия думает диагнозами. Эндогенная депрессия. Биполярное. Шизофрения. Тревожное расстройство. И лечение — от диагноза. Я через сотни случаев пришёл к тому, что мыслю не диагнозами, а состояниями. У пациента может быть любой диагноз. Главное — в каком он состоянии прямо сейчас. Реактивное он или спокойное. Дофамин у него идёт или подавлен. Лимбическая система гиперактивна или сбалансирована. Гомеостаз восстановлен или разрушен. Категория состояния определяет, что делать прямо сейчас. Категория диагноза определяет стратегию на месяцы. Они обе важны. Но в каждый конкретный момент консультации работа идёт с состоянием. Не с диагнозом. Это переворачивает многое. Я начал по-другому подбирать препараты — не от диагноза, а от состояния. Я начал по-другому проводить беседу — не как сбор анамнеза, а как работу с текущим состоянием пациента в этот час. Я начал по-другому планировать лечение — короткими циклами с регулярной переоценкой состояния, а не длинными протоколами под фиксированный диагноз. Результаты улучшились. Не сразу. Постепенно. Но через несколько лет такой работы я заметил, что мои пациенты выходят на стабильность быстрее, чем в среднем по статистике. Это и стало одной из основ метода Vitamodo. Второе открытие — реактивное состояние это центральная категория психиатрии. В стандартной номенклатуре реактивное состояние — это маленький угол на карте психиатрии. Что-то про острые стрессовые реакции, про адаптационные расстройства. Узкая категория для узких случаев. Я через сотни случаев пришёл к тому, что реактивное состояние — это центр карты, а не угол. Большинство психических страданий, с которыми мы реально встречаемся в практике, — это вариации реактивного состояния. Острое или хроническое. Тяжёлое или умеренное. На фоне предшествующей патологии или нет. Но в основе — реактивность. Гиперактивация лимбической системы. Подавление префронтальной коры. Дисрегуляция кортизола. Это видно при тревожных расстройствах, при выгорании, при многих депрессиях, при многих формах зависимости, при ПТСР, при обострениях биполярного. Везде в основе — реактивность. Когда я это понял — я понял, что у меня есть универсальная отправная точка работы. Какой бы ни был диагноз, первое, что я смотрю — насколько пациент в реактивном состоянии прямо сейчас. И первое, что я делаю — вывожу его из реактивности. Не в смысле успокоить таблеткой. А в смысле показать ему его собственное реактивное состояние, научить его его распознавать, дать инструменты выхода. После этого — любая дальнейшая работа становится возможна. До этого — никакая работа не работает. Потому что в реактивном состоянии человек не воспринимает, не учится, не меняется. Он только реагирует. Это второе открытие легло в основу всего моего психообразования. Все мои книги, все семинары, все стримы — крутятся вокруг этой темы. Реактивное состояние. Как его узнать. Как из него выйти. Как из него не входить. Это центральный нерв. Третье открытие — нейропластичность работает в обе стороны, и это меняет всё. Когда я учился, в шестидесятые-семидесятые годы, мы знали про нейропластичность очень мало. Считалось, что мозг взрослого человека более-менее фиксирован. Что нейроны почти не делятся. Что то, что повреждено — повреждено навсегда. Через двадцать-тридцать лет наука перевернула это понимание. Оказалось — мозг пластичен всю жизнь. Нейроны делятся. Синаптические связи перестраиваются. Серое вещество растёт и уменьшается в зависимости от того, что человек делает. Но и это ещё не всё. Через ещё пятнадцать-двадцать лет наука пошла дальше. Оказалось — нейропластичность работает в обе стороны симметрично. Каждое действие, которое ты совершаешь, укрепляет соответствующие связи. Каждое не-действие — тоже укрепляет соответствующие связи. Невыполнение задачи — это не нейтральное событие. Это активное обучение мозга тому, что эту задачу не нужно выполнять. Это открытие, когда я его по-настоящему понял в клиническом смысле — изменило мою работу. Я перестал относиться к пациентам как к «повреждённым, которых надо лечить». Я начал относиться к ним как к «обучающимся существам, которые сейчас учатся не тому, что им полезно». И задача врача — не починить, а перенастроить обучение. Дать мозгу другие сигналы. Другие повторения. Другие частоты. Из этого вырос ежедневный режим работы. Не раз в неделю на консультации. А каждый день, в коротких интервалах. Потому что нейропластичность работает на частоте, не на интенсивности. Час раз в неделю не перенастраивает мозг. Пять минут каждый день — перенастраивает. Об этом я уже писал в брошюре про динамический коучинг, и это прямое следствие сорока лет наблюдения. Четвёртое открытие — гомеостаз первичен, а сознание вторично. Это идёт против большинства гуманистических традиций. В гуманистической традиции — сознание, мысли, выборы, ценности — это центр человека. А тело — обслуживающий аппарат. Я через сотни случаев убедился — это перевёрнутая картина. Реально работает наоборот. Гомеостаз первичен. Сознание — это поверхностное явление, которое целиком зависит от состояния гомеостаза. Если гомеостаз нарушен — никакое сознание не функционирует нормально. Никакие мысли не помогают. Никакие выборы не работают. Никакая воля не действует. Если ты лишишь человека сна на трое суток — он начнёт видеть галлюцинации. Не потому что у него психическое расстройство. Потому что нарушен гомеостаз. Восстанови сон — галлюцинации уйдут. Если ты будешь морить человека голодом две недели — у него разовьются изменения личности. Раздражительность, агрессия, апатия. Восстанови питание — личность вернётся. Если у человека дисфункция щитовидной железы — у него может быть клиническая картина депрессии или тревожного расстройства. Восстанови щитовидку — психопатология уйдёт. Это значит — психиатрия начинается не с разговора. Она начинается с тела. Со сна, питания, движения, гормонов, базовой биохимии. Только после восстановления физиологии можно работать со словом, с мыслью, с выбором. До этого — слово отскакивает от подавленного мозга, как мяч от стены. Это четвёртое открытие легло в основу второго уровня метода Vitamodo. Восстановление гомеостаза как обязательный этап. Не пропускаемый. Не сокращаемый. Без этого ничего не работает. Пятое открытие — присутствие сильнее любой техники. Это самое трудное для словесного объяснения. Но я попробую. В психиатрии, как и в любой медицине, есть техники. Когнитивно-поведенческая терапия. Психоанализ. Гештальт. ДПДГ. Сотни школ, тысячи техник. Каждая школа говорит — мы знаем как работать с человеком, у нас правильный метод. Я через сорок лет наблюдения вижу — техника даёт двадцать процентов эффекта. А восемьдесят процентов даёт присутствие врача. Способность врача быть в моменте, быть открытым, быть собранным, быть резонансным с пациентом. Это не школа. Это не техника. Это состояние самого врача. Можно использовать любую технику. И если врач не присутствует — техника не работает. Можно не использовать никакой техники. И если врач полностью присутствует — пациент исцеляется уже от одного контакта. Откуда я это знаю. Через тысячи случаев. Через наблюдение за собой и за коллегами. Через те моменты, когда я сам был более или менее в форме на разных консультациях, и видел разницу в результатах. Это не означает, что техники не нужны. Они нужны. Они структурируют работу. Они дают язык для разговора с коллегами. Они защищают от грубых ошибок. Но они не центр. Центр — это состояние врача. Его присутствие. И из этого открытия выросла моя многолетняя работа над собой. Звёзды, литургии, посвящения, грибы, путь. Это не личные хобби. Это профессиональная подготовка. Это инструменты для поддержания того состояния, в котором я могу полноценно присутствовать с пациентом. Без этой работы я был бы средним врачом, читающим инструкции. С этой работой — я стал тем, кем стал. Шестое открытие — каждый пациент учит врача больше, чем врач учит пациента. Это последнее, что я хочу сказать в этой песни. И самое важное. В традиционной модели — врач знает, пациент не знает. Врач даёт, пациент получает. Это иерархия. И в институте нас учат именно так. Через сорок лет работы я вижу — это перевёрнутая картина. Каждый пациент приносит мне нечто, чего я не знал. Способ переживать свою жизнь. Конкретное проявление общей патологии, которое я ещё не видел. Особенность реакции, которая в учебнике не описана. Маленький нюанс, который меняет моё понимание. Из тысяч таких маленьких нюансов и складывается клиническое зрение, о котором я говорил в начале этой песни. Это знание создаётся пациентами. Я только собиратель. Я только тот, кто проходит через большое количество встреч и постепенно собирает узор. Поэтому я отношусь к каждому пациенту с глубоким уважением. Не как к «больному, которого надо вылечить». А как к учителю, который пришёл показать мне ещё один грань реальности. Я записываю мысленно. Я благодарю мысленно. Я учусь. И это шестое открытие — это то, что делает врача живым в профессии после сорока лет. Многие выгорают раньше. Многие становятся циничными после десяти-пятнадцати лет. Я не выгорел и не стал циничным. Не потому что я особенный. А потому что я понял — каждый день каждый пациент даёт мне нечто новое. И я приду на следующий день, чтобы получить это новое. Вот шесть открытий за сорок лет. Не теоретические — выжитые. Каждое получено через сотни и тысячи случаев. Каждое подтверждено клинически. Из этих шести открытий потом сложился метод Vitamodo. Каждый его уровень имеет корни в одном или нескольких из этих открытий. Диагностика — из первого, состояние важнее диагноза. Восстановление гомеостаза — из четвёртого, гомеостаз первичен. Психообразование — из третьего, нейропластичность работает в обе стороны. Динамический коучинг — из второго и третьего, реактивное состояние и ежедневная частота воздействия. И вся корона метода — шестидневный переход, к которому мы дойдём через несколько песен — она из пятого открытия. Из понимания, что присутствие врача и созвучников сильнее любой техники. Что когда несколько людей входят в одно состояние под звёздами, в природе, в честной трапезе, с возможностью клубного употребления Psilocybe — происходит то, чего никакая клиническая техника в кабинете дать не может. Происходит передача состояния. Прямая. Через зеркальные нейроны. Через со-присутствие. Через со-звучие. И это уже не работа врача. Это уже что-то большее. Это то, что было у Будды с учениками. Это то, что было у Иисуса с апостолами. Это то, что есть в любой настоящей традиции передачи состояния от учителя к ученику. Но я бегу вперёд. Об этом — в более поздних песнях. Сейчас — о том, как от шести клинических открытий я пошёл к собиранию грибов на болоте под Ригой. О том, как один психиатр, имеющий лицензию, репутацию, спокойную карьеру — решил пойти в зону криминального риска, чтобы понять то, что нельзя понять иначе. Об этом — следующая песня. 7 Болото под Ригой и трюфели в Нидерландах О том, как клиницист с лицензией пошёл в зону риска, чтобы понять то, что нельзя понять иначе. И о двух людях, которые показали мне, что метод работает. Я долго думал, как начать эту песнь. Это самая трудная для меня тема. Не потому, что она криминализирована во многих юрисдикциях — это да, но это вопрос правовой, а правовые вопросы решаются. А потому, что эта тема требует особенно точного словесного обращения. Слишком много вокруг неё мифологии. Слишком много вокруг неё шарлатанов с одной стороны и истеричных запретителей с другой. И между этими двумя крайностями — узкая полоса того, что я хочу донести. Клиническая правда. Поэтому начну издалека. С болота. Под Ригой есть болота. Не одно — много. Это часть латвийского пейзажа, и часть нашей национальной идентичности, если хотите. Болота с торфом, с клюквой, с морошкой, с особой флорой и фауной, которая нигде в мире больше не встречается в таком виде. Болота, которые знают только местные. Городские люди их боятся — потеряться, утонуть, заблудиться. Деревенские в них чувствуют себя как дома. Я с детства знал болота. Не эти конкретные — те, что вокруг нашей деревни. Но устройство болота — это устройство, которое запоминается раз в жизни. Где безопасно ступать, где опасно. Где между кочками твёрдо, где провалишься. Как читать растительность как карту глубины. Как чувствовать запах метана и понимать, что под тобой — гнилостный карман. Это знание невыразимое словами, оно записывается в тело. И вот в какой-то период моей жизни — мне было уже немало лет, я был зрелым практикующим психиатром с лицензией, с репутацией, с клиникой — я начал ходить на болота под Ригой за грибами. За определёнными грибами. За теми, которые в нашей климатической зоне растут на торфяной почве, и которые содержат вещество, называемое псилоцибин. Я не буду здесь подробно описывать, как их искать и как их отличать от похожих видов, которые могут быть смертельно ядовитыми. Это не книга-определитель и не должна ей быть. Я скажу только одно — это знание я получил не из книг и не из интернета. Я получил его от людей, которые знали болото намного дольше меня, и которые передавали это знание устно, как передаётся всякое серьёзное знание о природе — от человека к человеку, с проверкой на месте. Но главное, что я хочу сказать в этой песни — это не о грибах. Это о решении, которое я принял в какой-то момент. Решение, которое в зрелом возрасте, в положении уважаемого врача, принимать было совсем не лёгким. Я решил испытать действие этих грибов на себе. Это было сознательное профессиональное решение. Не любопытство. Не поиск острых ощущений. Не духовные эксперименты в духе моих ровесников из шестидесятых годов. Это было клиническое исследование на одном пациенте. И этим пациентом был я сам. Объясню логику. К тому моменту я уже несколько лет читал научную литературу по psilocybin-assisted therapy. Это направление возродилось после долгого запрета — первые серьёзные публикации появились в начале двухтысячных, дальше пошёл нарастающий поток исследований. Хопкинс, Лондонский Имперский колледж, NYU. Я читал и понимал — мы стоим перед серьёзной революцией в психиатрии. Не первой и не последней, но крупной. При этом я видел вокруг себя одну вещь, которая меня глубоко беспокоила. Я видел, что вокруг этой темы собралось огромное количество людей, которые не имеют ни медицинского образования, ни клинического опыта, но которые с энтузиазмом продают, продвигают, обучают, лечат. Это был и есть огромный полу-криминальный полу-духовный рынок. И на этом рынке страдали те, кому помощь была реально нужна — пациенты с устойчивой депрессией, с ПТСР, с зависимостями. Они шли к шарлатанам, потому что не было альтернативы. У серьёзных врачей в большинстве юрисдикций руки были связаны правовыми ограничениями. И я понял — я должен в этом разобраться. По-настоящему, изнутри. Не как читатель статей. Как врач, который знает действие препарата лично. Иначе я не имею права говорить с моими пациентами на эту тему компетентно. Я буду повторять учебник, а не передавать клиническое понимание. Это и есть та самая зона риска, в которую я пошёл. Я пошёл в неё в одиночку — потому что не имел права втянуть в неё кого-либо ещё, не пройдя сам. Не пациентов. Не коллег. Не учеников. Только себя. Я не буду рассказывать подробности этих первых опытов. Скажу только структурный момент. Каждый опыт я проводил в максимально контролируемых условиях. Спокойное место. Заранее подготовленный режим питания за несколько дней до. Никакого алкоголя, никаких других веществ. Минимальные дозы в начале, постепенное повышение по протоколу. Письменное документирование переживаний сразу после. Никаких других обязательств в день опыта и на следующий день. Близкий человек, который знал, что я делаю, и был доступен на телефоне. Это был не духовный туризм. Это была лабораторная работа. И в этой лабораторной работе постепенно складывалось понимание — как именно работает это вещество, на каких уровнях нервной системы, какие переживания оно вызывает, какие нет, в чём его клинический потенциал, в чём его опасности. И я понял несколько вещей, которых нет ни в одном учебнике в этой компактной форме. Я их сейчас сформулирую — это будут мои клинические наблюдения, прожитые на себе, и потом подтверждённые на десятках пациентов в правовом формате клубного разделения в юрисдикциях, где это разрешено. Первое. Psilocybin не вызывает галлюцинаций в том смысле, в каком это слово понимается в психиатрии. Психиатрическая галлюцинация — это восприятие при отсутствии стимула, которое субъект принимает за реальность. Psilocybin даёт другое — изменение восприятия реального стимула. Это сенсорная и когнитивная пластификация. Стены не становятся другими. Они становятся видимыми как процессы, а не как объекты. Это огромная разница, и она имеет огромное клиническое значение. Это означает, что psilocybin — не психотомиметик в строгом смысле. Это нейропластикатор. Второе. Главное действие psilocybin — это временное разрыхление жёстких когнитивных и эмоциональных паттернов. Мозг, который годами или десятилетиями работал в одной фиксированной программе — на несколько часов получает возможность работать в другой программе. И в этой другой программе он может пересобрать то, что было застряло. Это объясняет, почему psilocybin особенно эффективен при резистентной депрессии, ПТСР, навязчивых состояниях, зависимостях. Все эти состояния — это формы застревания мозга в патологической программе. Разрыхли программу — и мозг сам найдёт лучшее решение, если у него есть здоровая основа. Третье. Psilocybin не лечит. Он создаёт окно для лечения. Само лечение происходит не в день опыта. Оно происходит в недели и месяцы после, когда новые программы закрепляются через ежедневную работу. Если после опыта не идёт настоящая интеграционная работа — эффект испаряется за несколько недель. Это критически важно. Psilocybin без интеграции — это пустой опыт. С интеграцией — это инструмент глубоких изменений. Четвёртое. Psilocybin абсолютно противопоказан при любых психотических состояниях в анамнезе, при биполярном расстройстве, при тяжёлых сердечных заболеваниях, при беременности. И — это менее очевидно, но не менее важно — при глубоко нестабильной личностной структуре, без предварительной долгой клинической работы. Незрелая или травмированная психика без поддержки может быть дестабилизирована опытом надолго. Это та граница, которую коммерческие операторы регулярно переходят, и за которую расплачиваются их клиенты. Вот эти четыре вещи я узнал на себе. Это было основанием для всей моей дальнейшей работы. И когда я получил это основание — я начал думать, как переводить его в клиническую практику. В юридически чистом формате. В формате, где я не нарушаю законов и не подвергаю себя или своих пациентов криминальному риску. И тогда я начал работать в Нидерландах. В Нидерландах есть особый правовой статус для одной формы — для трюфелей psilocybe, которые формально не подпадают под запрет, действующий на грибы. Это юридический нюанс, который позволил создать там легальные клинические протоколы. Я нашёл партнёров, прошёл соответствующую подготовку, и начал проводить там работу с пациентами в клубном формате. И из десятков случаев, которые я провёл там, два я хочу рассказать в этой песни. Не потому, что они уникальны. А потому, что они показывают типичную дугу того, что происходит. И потому, что эти двое разрешили мне о них рассказывать, в обезличенной форме. Первый случай. Отец, потерявший единственного сына. Это был мужчина зрелого возраста, профессор. Глубоко верующий католик, из страны с традиционной католической культурой. Его единственный сын, отличник, в выпускном классе средней школы, во время выпускных экзаменов покончил с собой передозировкой опиатов. Один день. Одна ошибка. И вся семейная жизнь обрушилась в пропасть. Когда он пришёл ко мне, прошло уже больше полутора лет с того события. И за эти полтора года он уже прошёл через всё. Через священников — которые в его конкретной общине почему-то решили говорить ему, что Бог его наказал, что это его грех. Это, на мой взгляд, грубейшая пастырская ошибка, и я не могу её простить тем священникам. Через психологов — которые работали с ним по стандартным протоколам и не справились. Через психиатров — которые назначали антидепрессанты, и которые в какой-то момент сказали ему, что это уже не их зона, это «экзистенциальная проблема», к психологам или к священникам. Замкнутый круг, в котором его передавали из рук в руки. К моменту нашей встречи он был в состоянии глубокой, многомесячной, резистентной к лечению депрессии. Не работал. Потерял способность к творчеству — а как профессор и исследователь он жил творчеством. Не мог простить себе одной конкретной детали — что в тот самый день он поссорился с женой, не выдержал, сел в машину и уехал к своей матери в деревню. Бросил их. И его сын в это время сделал то, что сделал. И отец не отпускал себя — повторял каждый день, каждый час: «Если бы я не уехал. Если бы я мог сдержаться в обычном семейном споре. Если бы я был там». Это типичная картина того, что в литературе называется complicated grief — осложнённое горе. Но в его случае осложнённое не только утратой, но и виной, и потерянным смыслом, и предательством со стороны его собственной религиозной общины. Тройной узел. Мы провели предварительную клиническую работу — четыре месяца. Это критически важная фаза, о которой мало кто говорит. Психотерапия. Подбор и тонкая настройка медикаментов. Восстановление гомеостаза — сон, питание, движение. Психообразование о механизмах горя и о механизмах того, что с ним будет происходить дальше. К концу четырёх месяцев он был стабилизирован — не вылечен, далеко нет, но в состоянии, в котором с ним можно было идти дальше. И тогда мы поехали в Нидерланды. В клубный формат. С возможностью применения трюфелей psilocybe в правовых рамках. Я не буду описывать сам сеанс в деталях. Это интимная зона, и она принадлежит ему, не мне. Я опишу только то, что он мне рассказал после, и что я с его разрешения могу передавать как клиническое наблюдение. Под действием препарата у него произошло то, что я могу назвать прорывом через когнитивный и эмоциональный рубец. Тот плотный слой, который накопился за полтора года защиты от непереносимой реальности. Он смог войти в зону, в которую без препарата не мог войти. И в этой зоне произошло несколько вещей одновременно. Он почувствовал — это его слова, я цитирую насколько помню — что мир един. Что всё, что нам кажется отдельным, на самом деле является разными проявлениями одной ткани. Что мы не отдельные индивидуумы в пустом пространстве, а локальные актуализации одного информационного поля. Это переживание известно в литературе как oceanic feeling, океаническое чувство, и оно регулярно возникает под действием psilocybin у людей разных культур и разных религий. В контексте его потери это переживание имело особое значение. Потому что он почувствовал — и это было прямое прожитое чувство, а не интеллектуальный вывод — что его сын не мог никуда уйти. Что информационное проявление сына не уничтожимо. Что они находятся в одной и той же реальности, только в разных её состояниях. Сын ушёл из актуализированной формы — но не из общего поля. Он мне потом говорил: «Я понял, что пока я жив, я несу актуализацию моего сына в своей памяти, в своих мыслях, в своих делах. А после моей смерти — я встречусь с другой формой его проявления. И никакой потери в окончательном смысле не существует.» Это не теологическое утверждение. Я не буду спорить с теологами, которые скажут, что католическая доктрина учит иначе. Я просто описываю клиническое переживание моего пациента, которое было для него абсолютно реальным и которое его освободило. После этого переживания депрессия начала уходить. Не сразу. Но в течение следующих шести месяцев интеграционной работы — она ушла полностью. Он вернулся к работе. Восстановил творческую продуктивность. Помирился с женой. Восстановил отношения с матерью. И — что для меня было особенно важно — нашёл новых священников, которые понимали его горе по-человечески, а не как наказание за грех. Он живёт. И живёт хорошо. И раз в год пишет мне короткое письмо в годовщину того сеанса. И каждый раз пишет одно и то же — «Доктор, мой сын со мной. Спасибо.» Второй случай. Женщина-логист, которая разучилась плакать. Совсем другая история. Женщина зрелого возраста, предпринимательница. Сорок восемь лет на момент нашей встречи. Десять лет назад, в тридцать восемь, она стала главной в крупной европейской логистической компании. Она была не наследницей и не партнёршей — она построила эту позицию сама, с нуля, в полностью мужском окружении, в индустрии, где конкуренция жесточайшая и где малейшая слабость означает поражение. Логистика — это не белая офисная работа. Это шофёры, которые не выезжают вовремя. Грузы, которые ломаются в пути. Биржевые скачки цен на транспорт. Конфликты с поставщиками. Конфликты с клиентами. Двадцать четыре часа в сутки кто-то где-то срывает сроки или ломает оборудование, и решения приходится принимать немедленно, и каждое решение стоит больших денег. И вот в день, когда ей было тридцать восемь, она поняла что-то про себя. Она поняла, что если она продолжит чувствовать всё, что она чувствует — она не выдержит. Она сломается. И тогда она приняла внутреннее решение. Она сжала себя в кулак. И с этого дня она перестала плакать. Буквально. Физически. Ни одна слеза за десять лет. Что бы ни случалось. Похороны родителей — сухие глаза. Развод — сухие глаза. Болезнь близкой подруги — сухие глаза. И вместе со слёзной функцией у неё ушло ещё несколько вещей. Постепенно. Она потеряла способность к оргазму. Потом к сексуальному желанию в принципе. Потом к большинству форм спонтанной радости. К моменту, когда она ко мне пришла, она была функционально жива и эффективна — компания работала, доходы росли — но внутри она была пустой. Полностью асексуальной. Полностью бесчувственной. Какие-либо разговоры о женственности или о сексуальности вызывали у неё реакцию отвращения. Не моральную — физиологическую. Как реакция отторжения. Это типичная картина того, что я бы назвал травматическим эмоциональным окаменением. Это не диагноз из учебника, это моя клиническая формулировка. Тело и мозг сделали глобальное защитное отключение определённых функций, чтобы выжить в условиях, которые иначе были бы непереносимы. Защита сработала. Она выжила. Но цена защиты — отключение значительной части того, что делает её живой женщиной. И теперь, через десять лет такого режима, она пришла ко мне. Потому что начала понимать — если так продолжится, дальше пойдут соматические проблемы. Аутоиммунные. Эндокринные. Онкологические. Тело долго так не выдержит. Она была достаточно умна, чтобы это предвидеть. Мы провели предварительную работу — снова четыре месяца. Антидепрессанты, психотерапия, восстановление гомеостаза. Это помогло немного, но не дошло до главного. Главное было заперто за тем рубцом, который она построила в тридцать восемь лет. И мы поехали в Нидерланды. В тот же клубный формат, с возможностью применения трюфелей psilocybe. То, что произошло, я не забуду никогда. Я в практике видел много мощных моментов. Но это был один из самых сильных. Под действием препарата её защитный рубец треснул. Это было видно даже физически — её лицо начало меняться. Сначала появилось напряжение, потом дрожь губ. Потом — первая слеза. За десять лет. И когда первая слеза пошла — она не остановилась. Дальше пошёл поток. И она начала плакать так, как могут плакать только женщины — глубоко, всем телом, с воздухом, с громкими звуками. И самое поразительное было то, что параллельно с плачем она начала смеяться. И танцевать. Сидя — двигалась телом, ритмически, как танец. Она плакала и пела одновременно. Слёзы текли — а она пела от радости. Понимаете ли вы это? Слёзы и пение. Плач и танец. Одновременно. Не последовательно. Параллельно. Это и было то, что я могу назвать — без преувеличения — квинтэссенцией всей моей работы за сорок лет. Я никогда раньше такого не видел. Я никогда позже такого не видел. Это был момент, когда десятилетний рубец расколовшись освободил всё, что было за ним заперто — горе, радость, женственность, чувственность, способность жить. В тот момент я понял — это надо нести дальше, что бы ни происходило. Я не имею права это остановить. Если у меня в руках есть метод, который может дать одному человеку за один день то, чего стандартная психиатрия не даёт за десять лет — я обязан этот метод развивать. И передавать. И вписывать в клинические рамки, чтобы он не остался уделом криминальных шарлатанов, а стал частью медицины. Это решение, принятое в той комнате в Нидерландах в тот вечер, стало одним из определяющих решений моей профессиональной жизни. С него начался следующий этап — превращение того, что я узнал на себе и на этих первых пациентах, в полноценный клинический метод с протоколами, с подготовкой персонала, с интеграционной работой, с правовой рамкой. Тот же путь, которым в этих же годах пошли многие другие — Хопкинс, Имперский колледж, MAPS, COMPASS Pathways. Только я шёл с другого конца. Они шли от научных публикаций и регуляторных одобрений. Я шёл от клинической работы в правовой нише. Разные пути — одна цель. Сделать этот инструмент доступным тем, кому он нужен, в безопасной форме. После этой женщины-логиста через мой клубный формат прошли ещё десятки людей. Все типы запросов. Резистентная депрессия. ПТСР. Затяжное горе. Зависимости. Творческие блоки у людей искусства. Экзистенциальные кризисы у пожилых пациентов, столкнувшихся с конечностью жизни. В каждом случае структура была одна и та же. Долгая предварительная клиническая подготовка — минимум три-четыре месяца. Тщательный отбор — далеко не каждому подходит этот метод. Сам сеанс — в правовой рамке, с подготовленным персоналом, в спокойной обстановке. Долгая интеграционная работа — минимум шесть месяцев после. Параллельная медикаментозная поддержка, если требуется. Регулярные сверки. Это не магия. Это медицина. С одним дополнительным инструментом, который мейнстримная психиатрия ещё не имеет в широком доступе, но который имеет огромный потенциал, и который я считаю своей профессиональной обязанностью развивать ответственно. И этот инструмент — он не центральный в методе Vitamodo. Он один из. Используется в небольшом проценте случаев, где другие методы не сработали или сработали недостаточно. Большинство пациентов Vitamodo проходят весь свой путь без него — через диагностику, восстановление гомеостаза, психообразование, динамический коучинг. Без psilocybе. И поправляются. И возвращаются к жизни. Но для той части пациентов, которым нужен прорыв через жёсткий рубец — psilocybе в клубном формате в правильной юрисдикции является, на сегодняшний день, лучшим инструментом, который у нас есть. И отказываться от него из соображений политической или культурной осторожности — это, на мой взгляд, профессиональное предательство тех пациентов, которым он мог бы помочь. Я хочу закончить эту песнь одной деталью. Когда я возвращался домой после того сеанса с женщиной-логистом — я ехал в самолёте из Амстердама в Ригу. И в какой-то момент я посмотрел в иллюминатор. Был ясный вечер, и далеко внизу под нами проплывала Балтика. И на горизонте проступали звёзды — первые, самые яркие. И я подумал — вот всё одно. Звёзды детства в латвийской деревне. Звёзды в куполе планетария. Звёзды через окно латгальского храма. Звёзды через иллюминатор самолёта над Балтикой. И слёзы той женщины, и плач того отца. И моя работа всю эту жизнь. Всё одно. Одна ткань. Одно поле. И я в нём — не отдельная единица, а локальная актуализация. Маленький фокус большой системы. И моя задача — нести этот фокус как можно более точно. Пока я могу. Сколько мне отпущено. И в этот момент я понял ещё одну вещь, которая стала фундаментальной для следующего этапа. Я понял, что то, что я делаю — это не только медицина. Это и духовная работа. Не в смысле религии. В смысле — работа с тем, что есть в человеке самое глубокое, самое настоящее, самое связанное с целым. И что я не могу это делать только в клинике. Мне нужно идти дальше. Нужно создавать пространства, в которых эта работа будет возможна в полной форме — не только тет-а-тет в кабинете, но и в группе, в природе, в движении, под звёздами. Это и есть то, что я через несколько лет назову шестидневным переходом. Корона метода Vitamodo. Лебединая песнь моей профессии. Но об этом — в следующих песнях. Сначала — о Барди, о Молетай, об обсерватории и о галактике, которую я увидел через профессиональный телескоп. О том событии, которое окончательно убедило меня — что я делаю правильно. И что я не один. 8 Барди, обсерватория в Молетай и галактика через стекло О том, как друг показал мне космос с инструментом, и о моменте, когда я понял, что я не один. Я хочу теперь рассказать о Барди. Это имя я могу назвать — потому что это имя, под которым он сам себя представляет в нашем кругу, и потому что без него никакая часть этой песни невозможна. Барди — это коллега и друг, выросший в Литве, в семье профессоров астрономии. Он не астроном — он работает в нашем смежном поле, в одной из наук о человеке. Но он рос в астрономии с детства, как другие дети растут в музыке или в спорте. Звёзды были его языком до того, как он начал говорить словами. Я познакомился с ним при обстоятельствах, которые я здесь раскрывать не буду. Скажу только, что наша встреча произошла на пересечении двух траекторий — моей клинической и его исследовательской. И между нами почти сразу установилось то, что в этой книге я называю созвучием. Способность понимать друг друга на полуслове. Резонировать без объяснений. Через несколько лет такого профессионального общения я однажды упомянул при нём, что с детства люблю звёзды. Не как хобби — как нечто более глубокое. Я рассказал ему — коротко, без подробностей — про латгальскую зиму, про планетарий в Риге, про ночь в храме. Он слушал. И в какой-то момент сказал — «Андрис, если так, то ты должен приехать в Молетай. Это место, которое тебе нужно увидеть. Я тебе всё покажу.» Молетай — это название места в северной Литве. Небольшое село, далеко от больших городов, в зоне с минимальным световым загрязнением. И именно там находится самая крупная на севере Балтии астрономическая обсерватория — обсерватория Вильнюсского университета. Это профессиональное научное учреждение, включённое в международную сеть наблюдений за космическими объектами — астероидами, метеорами, переменными звёздами, всем тем, за чем нужно следить с высоким уровнем точности, и для чего нужны крупные телескопы. И что не менее важно — рядом с обсерваторией, на той же территории, находится Этнокосмологический музей. Это уникальное сооружение, построенное одним конкретным человеком — литовским астрофизиком и просветителем, чьё имя я опускаю, потому что это не моя биография, а его. Этот человек посвятил жизнь созданию места, где научная астрономия встречается с культурной памятью о звёздах, накопленной в литовской традиции за тысячи лет. Музей построен в форме башни, с обзорной площадкой наверху, с планетарием внутри, с научной аппаратурой, с экспозициями. Это не туристический аттракцион. Это намоленное место в самом точном смысле этого слова. Намоленное и звёздами, и трудом одного человека, и тысячами посетителей, которые пришли туда не за развлечением, а за встречей с космосом. Барди отвёз меня туда. Сам. Я хочу остановиться здесь, потому что эта деталь важна. Он не сказал — «вот тебе адрес, поезжай, посмотри». Он сам провёл меня по этому месту. Сам показал каждый зал. Сам объяснил каждую деталь. Сам познакомил с людьми, которые там работают. Это совершенно другая модальность передачи опыта. Это та же модальность, которую я описывал в первой песни — отец показывает сыну Большую Медведицу под зимним латгальским небом. Не информация — а передача через со-стояние. Барди не объяснял мне Молетай. Барди вводил меня в Молетай. Это разные вещи. Мы провели там целый день. Сначала музей. Потом обсерватория. Потом долгий разговор с одним из работающих там профессоров. И потом — кульминация — вечером, когда стемнело, наблюдение через профессиональный телескоп. Я не буду здесь излагать всё, что я видел и слышал в этот день в подробностях. Это бы заняло отдельную книгу. Скажу только о том моменте, который стал поворотным. Этот момент произошёл вечером. Барди заранее договорился с профессором о том, что мы получим время на профессиональном телескопе. Это не маленький любительский инструмент. Это серьёзный аппарат, диаметром около метра, с современной системой наведения, с возможностью наблюдать объекты, которые любительскому телескопу недоступны. И профессор, которого Барди привёл специально для меня, не показывал мне ничего особенно эффектного с туристической точки зрения. Никаких ярких планет, никаких знаменитых туманностей. Он показывал мне то, что для астронома является фундаментальным — другие галактики. Он подвёл телескоп к одной из них. Я уже не помню точно, какой — это была одна из ближайших к нам галактик, расстоянием в несколько миллионов световых лет от нас. Не Андромеда — она крупная и известная, её показывают всем. А другая, менее известная, но не менее красивая. Он сделал последнюю наводку, проверил фокус, и предложил мне взглянуть. Я приложил глаз к окуляру. И я хочу попытаться передать то, что я увидел. Это было трудно описать тогда, и трудно сейчас. Через окуляр я увидел не яркую картинку. Никаких драматических цветов, никаких ярких структур, как на астрофотографиях, которые делают с многочасовой выдержкой. То, что видно в реальном времени даже в крупный телескоп — это совсем другое. Это деликатное, почти призрачное, почти не существующее в восприятии — маленькое светлое размытое пятнышко, с едва различимой структурой. Что-то вроде клочка тумана. Что-то вроде ваты. Что-то вроде густого тумана где-то в глубине синевы. И профессор тихим голосом — голосом, который я узнал, потому что это был тот же голос диктора в рижском планетарии моего детства — сказал: «Вот. То, что вы сейчас видите — это такая же галактика, как наша. Млечный путь. В ней примерно столько же звёзд, сколько в нашей. Сотни миллиардов. И вокруг многих этих звёзд вращаются планеты. И на некоторых из них, статистически почти наверняка, есть жизнь. И, возможно, разумная жизнь. И — это самое важное, что я хочу, чтобы вы поняли — свет, который сейчас проходит через ваш глаз, шёл к нам несколько миллионов лет.» Несколько миллионов лет. Я приложил глаз к окуляру в этот момент — и в моём глазу оказались фотоны, начавшие свой путь, когда на Земле ещё не было современного человека. Когда наши предки были чем-то промежуточным между приматами и homo sapiens. Эти фотоны летели всё это время — пока на Земле возникала речь, цивилизация, письменность, медицина, война, мир, всё. Они летели — и в этот вечер, в этом телескопе, в этом конкретном месте в северной Литве — они попали в моё конкретное глазное яблоко. Это было физическое событие. Реальное. Никакая не метафора. И в этот момент во мне произошло то, что я уже описывал в этой книге несколько раз в разных контекстах — узнавание. Я узнал. Я узнал то, что в той галактике, которую я сейчас вижу через стекло — там сейчас, в этот самый момент, может быть, тоже кто-то смотрит на нашу галактику. И между нами — между этим возможным «кто-то» и мной — расстояние в несколько миллионов световых лет. И всё-таки мы соединены. Не информационно — информация ходит со скоростью света, и за миллионы лет с обеих сторон много чего произошло, чего мы взаимно не знаем. А соединены чем-то другим. Структурой бытия. Тем, что мы оба существуем. Тем, что мы оба, в каком-то смысле, представляем собой проявления одного и того же. В этом и есть фундаментальное переживание, которое я описывал в предыдущей песни, когда говорил о том, что переживают мои пациенты под psilocybin. Океаническое чувство. Чувство, что мир един, что все мы — локальные актуализации общего поля. Но это чувство я получил без всякого вещества. Только через профессиональный телескоп, через несколько миллионов лет световой задержки, через намоленное место в литовских лесах, и через присутствие двух близких мне людей — Барди и того профессора, чьё имя я опускаю. И это очень важно для метода Vitamodo, который я через несколько лет окончательно сложу. Потому что я понял в этот вечер — то состояние, которое psilocybе даёт мгновенно, через химическое разрыхление защит — это же самое состояние доступно и другими путями. Через звёзды. Через тишину. Через со-стояние с правильными людьми. Через намоленные места. Только эти пути медленнее и требуют более тонкой подготовки. И не для всех пациентов подходят. Но если они подходят и срабатывают — они дают то же самое, что даёт препарат, плюс ещё что-то. Плюс встроенность в природу. Плюс отсутствие правовых проблем. Плюс возможность повторять это переживание много раз в жизни без эскалации. И с этого вечера у меня окончательно сложилась картина, которую я в брошюре про метод Vitamodo называю гибридностью. Что в моей работе с пациентами я не выбираю между «химическим» и «природным», между «фармакологическим» и «духовным», между «клиническим» и «созерцательным». Я использую всё. В разных пропорциях, в зависимости от того, что нужно конкретному человеку. Кому-то достаточно правильно подобранного антидепрессанта и хорошей психотерапии. Кому-то нужны звёзды и движение. Кому-то — psilocybе в правовом клубном формате. Кому-то — комбинация всего сразу. Это и есть гибридность. Это и есть метод Vitamodo. Мы провели в Молетай ещё несколько часов после того наблюдения. Потом пошли ужинать. Барди отвёз меня в маленький ресторанчик в литовском селе — единственное место поблизости, где можно было поесть в такое позднее время. И это был один из тех случаев — редких в моей жизни, как я писал в третьей песни — когда я смог нормально есть в ресторане. Потому что ресторан был маленький, домашний, хозяйка готовила сама, ритм был не торопливый, атмосфера спокойная. И самое главное — наше с Барди со-стояние после того, что мы только что пережили, было таким, что любая еда автоматически становилась трапезой. Не потому, что еда была особенной. А потому, что мы были особенными в этот момент. Мы говорили долго. Я рассказал ему то, что обычно не рассказываю никому. Про мои клинические наблюдения за психилоцибином в Нидерландах. Про мои размышления о методе. Про то, как я мечтаю выстроить пространство, в котором всё это будет работать вместе — клиническая работа, природа, звёзды, со-стояние созвучников. И Барди сказал мне одну фразу, которую я запомнил и которая стала своего рода печатью под нашей дружбой: «Андрис, мы можем привезти телескоп. Куда тебе нужно — туда привезём. Установим, настроим, проведём наблюдение. У меня есть знакомые, которые этим занимаются профессионально. Если ты создашь свой шестидневный путь — звёзды я тебе обеспечу.» В тот момент он, кажется, не до конца понимал, насколько важной была эта фраза. Он сказал её как естественное предложение друга. Но для меня — это было ключом. Потому что одно из главных моих сомнений до этого вечера было — как обеспечить астрономический компонент моего метода. Я понимал, что нужны настоящие звёзды, настоящий телескоп, настоящее качество. Не туристический бинокль. А профессиональный инструмент с человеком, который умеет им пользоваться. И вот Барди мне это давал. Просто — давал. Я не сказал ему в тот вечер, насколько это важно. Я просто кивнул и сказал — «спасибо». Но внутри я знал, что один из последних элементов мозаики только что встал на место. У меня появился астрономический партнёр. И этот партнёр был не случайным человеком, а тем, кто вырос в астрономии с детства, чей отец и мать были профессорами в этой науке, кто понимает звёзды на уровне, который мне самому никогда не будет доступен. Я возвращался в Ригу на следующий день. И в дороге думал о том, что произошло. И понял ещё одну важную вещь. Я понял, что я не один. Это очень важная вещь для врача с моим стажем и с моими амбициями. Когда ты двадцать лет работаешь над методом, который выходит за рамки мейнстрима — ты обычно работаешь один. Коллеги либо не понимают, либо боятся, либо завидуют, либо все три. Найти кого-то, кто реально с тобой на одной волне — это огромная редкость. А тут оказалось — есть Барди. Который не только понимает, что я делаю, но и активно хочет в этом участвовать. Который приведёт астрономию в мой метод. Который сам уже думал в эту сторону, ещё до нашего разговора. И это меня изменило. До того момента я был в режиме «я делаю это в одиночку, потому что больше никто не может». После того момента я был в режиме «я делаю это, потому что нашёл партнёра, и нас уже двое». А двое — это совсем другая математика. Двое — это уже команда. Двое могут спорить, проверять друг друга, корректировать. Двое могут вместе обучать третьего. Двое могут передать метод дальше — после нас. Двое — это и есть начало того, что я в этой книге называю кругом созвучников. И с этого вечера в Молетай этот круг начал расти. Не быстро. Не публично. Не маркетингово. Просто по одному человеку, который оказывался созвучным и который оставался рядом. Через несколько лет нас было уже трое. Через ещё несколько — пятеро. Сейчас — нас несколько десятков по всему миру, и состав ещё уточняется, ещё формируется. Но первым был Барди. И первым внешним инструментом, который созвучники принесли в мой метод, был не препарат, не семинар, не публикация — а профессиональный телескоп под литовским небом. И когда в моём шестидневном переходе вечером третьего или четвёртого дня участники садятся под открытым небом, и Барди или кто-то из его команды устанавливает телескоп, и каждый из участников по очереди смотрит на ту же галактику или на похожую — каждый из них переживает то, что я пережил в Молетай в тот вечер. Узнавание. Соединённость. Чувство дома во вселенной. И это переживание, в сочетании со всем, что происходит на остальных пяти днях перехода — становится центральным терапевтическим событием. Не единственным, но центральным. Потому что после того, как ты увидел свет, шедший к тебе несколько миллионов лет — твои локальные проблемы, твои депрессии, твои тревоги, твои горести — они не исчезают, конечно. Но они перестают быть всем. У них появляется правильный масштаб. Они становятся одним маленьким эпизодом в огромной общей истории, в которой ты — не одинокая, изолированная единица, а равноправный участник. И это и есть то освобождение, которое я хочу подарить созвучникам, которые пойдут со мной шестидневным путём. Не вылечить их от всего. А вернуть им правильный масштаб бытия. Чтобы они снова почувствовали себя дома. Во вселенной. В жизни. В себе. Я хочу закончить эту песнь возвратом к маленькой детали. Когда я смотрел в окуляр на ту далёкую галактику в тот вечер в Молетай — рядом со мной стоял Барди. Он не смотрел в телескоп вместе со мной — это технически невозможно, окуляр на одного. Но он стоял рядом. И когда я отнял глаз от окуляра — он посмотрел на меня. И в его глазах я увидел то, что хотел увидеть. Я увидел, что он узнал то, что я только что пережил. Не потому что он это видит впервые — для него это было привычное событие, он много раз смотрел в этот телескоп. А потому что зеркальные нейроны — это очень точный инструмент. Он считал моё переживание с моего лица за долю секунды. И отразил его обратно мне. И в этой обратной отражённости я понял ещё одну фундаментальную вещь, которая стала основой метода. Что главное в шестидневном переходе будет не сам опыт каждого участника по отдельности. А обратная отражённость опытов между участниками. Когда несколько людей одновременно проходят похожее переживание, и видят это друг в друге — возникает многократно усиленный резонанс. Это и есть то, что описано в восточной традиции как «два будды плюс один, и теперь уже сидят пять будд». Информационная интерференция. Этот феномен — научно описанный через зеркальные нейроны и через теорию резонанса нервных систем — становится центральным механизмом терапевтического действия моего шестидневного перехода. И этот механизм я первый раз пережил не в практике с пациентом, а в дружбе с Барди в Молетай в тот вечер. Дружба. Это последнее, что я хочу сказать в этой песни. Метод Vitamodo, в своей короне, в своей лебединой части — это не клинический протокол. Это форма дружбы между созвучниками. Со звёздами. С природой. С самим собой. С теми редкими другими, которые узнают тебя без слов. Об этом — в следующих песнях. О том, как я попытался эту дружбу со звёздами и природой воплотить в конкретный шестидневный маршрут. О том, как пришла идея паломнического пути. О том, как сложилось понимание гибридности — не уходить полностью в этот океан, а возвращаться обратно с дарами для тех, кто нас ждёт. И о том, как, наконец, в одной конкретной онлайн-консультации с конкретным созвучником-профессором, всё это сложилось в один цельный метод, который я и описываю в этой книге. 9 Свой сорт О том, что значит вывести собственный сорт легально, и почему врач, который собирал грибы на болоте, не мог не дойти до этой точки. Эта песнь — о том, что в моей биографии звучит почти невероятно для постороннего слушателя. Настолько невероятно, что когда я об этом рассказываю в обычной беседе — собеседник часто думает, что я преувеличиваю или метафоризирую. Я не преувеличиваю и не метафоризирую. Я говорю буквально. В какой-то момент моей жизни мне удалось вывести собственный сорт Psilocybe. Легально. Под моим именем. С документально зафиксированным происхождением, с зарегистрированной генетической линией, с подтверждённой воспроизводимостью. Это мой сорт. Моя работа. Моя ответственность. Прежде чем рассказывать дальше — несколько слов о правовой стороне, потому что без неё ничего нельзя понять. Селекция Psilocybe и работа с генетическим материалом этих грибов разрешена в нескольких юрисдикциях мира при соблюдении определённых условий. Это разные условия в разных странах — где-то требуется научно-исследовательский статус, где-то фармацевтическая лицензия, где-то особый клубный или культурный статус. Но есть точки на карте мира, где врач или учёный с правильными документами и в правильной рамке может законно заниматься этой работой. Я не буду здесь раскрывать конкретные юрисдикции, в которых я это делал — это часть моей профессиональной защиты и защиты тех, кто меня поддерживал. Скажу только, что всё, что я делал в этой области, было сделано в правовых рамках, с прохождением всех необходимых процедур, с документами, которые в любой момент могут быть предъявлены соответствующим органам. Это очень важно проговорить, потому что я не хочу, чтобы эта песнь читалась как рассказ о криминальной деятельности с попытками её романтизации. Это не та история. Это история о том, как практикующий клиницист дошёл до серьёзной научно-исследовательской работы в полностью легальном поле. Теперь — как это произошло. После того, как я в Нидерландах начал работать с пациентами в клубном формате с применением трюфелей Psilocybe — у меня постепенно начал накапливаться вопрос. Это вопрос, который любой думающий клиницист, работающий с любым препаратом, рано или поздно задаёт себе. Вопрос о вариабельности материала. Объясню. Когда вы работаете с фармацевтическим препаратом — допустим, с антидепрессантом — у вас есть гарантированная стандартизация. Каждая таблетка содержит точно отмеренное количество действующего вещества. Производитель проверяет это лабораторно перед выпуском каждой партии. Вы выписываете сорок миллиграммов — вы знаете, что пациент получит сорок миллиграммов. Не сорок пять, не тридцать пять, а ровно сорок. С природным материалом всё иначе. Концентрация активных веществ в Psilocybe варьируется огромным образом. Между разными видами разница в несколько раз. Между разными штаммами одного вида — в полтора-два раза. Между разными плодовыми телами одного штамма — снова разница. Между шляпкой и ножкой одного гриба — снова разница. И ещё — между свежим и сушёным состоянием, между свежесобранным и хранившимся, между правильно высушенным и неправильно. Это для практикующего клинициста — кошмар. Потому что при работе с пациентами вы должны точно знать дозу. От этого зависит, получит пациент терапевтический эффект или получит травмирующий опыт. Различие между этими двумя сценариями — это, в среднем, фактор два. То есть если в данной партии материала концентрация в полтора раза выше, чем вы рассчитывали — вы превысили дозу, и пациент попадает в зону избыточного воздействия, что клинически опасно. Я несколько раз столкнулся с этой проблемой в практической работе в Нидерландах. Не катастрофически, не до травм — мы вовремя замечали и корректировали. Но я понял — продолжать так нельзя. Если этот метод когда-либо войдёт в серьёзную медицину — он войдёт через стандартизацию материала. Иначе никак. И тут возможны были два пути. Путь первый. Ждать, когда крупные фармацевтические компании выпустят синтетический псилоцибин в стандартизированной таблетированной форме. К моменту, о котором я рассказываю, такая работа уже шла — COMPASS Pathways в Великобритании, MAPS в США, ещё несколько компаний поменьше. Это путь, по которому в конечном итоге пойдёт мейнстримная медицина. Но у этого пути есть две проблемы. Первая — это занимает много лет и стоит огромных денег. Когда стандартизированный синтетический псилоцибин выйдет на широкий рынок с одобрением FDA или EMA — мне будет восемьдесят с лишним лет. Я хочу работать сейчас, с моими нынешними пациентами, которым нужна помощь сегодня. Вторая проблема — синтетический изолированный псилоцибин это не то же самое, что натуральный целостный гриб. В натуральном грибе помимо псилоцибина есть его метаболиты — псилоцин, баеоцистин, норбаеоцистин. Есть другие алкалоиды. Есть остатки клеточных структур. Есть то, что в фитотерапии называется entourage effect — эффект сопровождения, когда комплекс веществ работает иначе, чем каждый компонент по отдельности. На сегодняшний день мы пока не до конца понимаем все детали этого эффекта, но клинические наблюдения указывают, что для определённых типов терапевтического действия натуральный целостный материал даёт более глубокий и устойчивый эффект, чем изолированная синтетическая молекула. Путь второй. Самому добиться стандартизации натурального материала. Через селекцию. Через выведение собственного штамма с точно известной концентрацией активных веществ. Через контролируемое выращивание этого штамма в правовой рамке. Через лабораторную верификацию каждой партии перед клиническим применением. Это очень амбициозный путь. Это работа на пересечении нескольких дисциплин — миологии (наука о грибах), фитохимии, фармакологии, селекции. Это требует партнёрства с людьми, которые имеют соответствующее научное и техническое образование. Это требует доступа к лабораторному оборудованию. Это требует юридической поддержки. Это требует значительных инвестиций в инфраструктуру. Я выбрал второй путь. Подробности селекционной работы я в этой книге излагать не буду. Это техническая тема, и она интересна только специалистам. Но общую логику процесса я опишу, потому что без неё непонятно, что такое «вывести свой сорт». Селекция любого культурного организма — будь то растение, гриб, животное — это многолетняя работа. Вы начинаете с большой коллекции исходного материала, собранного из разных природных или культурных источников. В моём случае — это были штаммы, происхождение которых я могу проследить до конкретных полевых сборов в разных регионах мира, включая мои собственные находки в латвийских болотах. Из этой коллекции вы отбираете несколько перспективных штаммов по предварительным критериям — скорость роста, размер плодовых тел, концентрация активных веществ, устойчивость к загрязнению. Потом вы начинаете их культивировать в контролируемых условиях, проводить лабораторный анализ каждого поколения, отбирать лучших, скрещивать между собой, снова отбирать. Каждое поколение занимает несколько месяцев. Серьёзная селекционная работа — это годы. У меня это заняло несколько лет систематической работы, с регулярными лабораторными подтверждениями каждого этапа. Конечная цель — получить штамм, который имеет стабильные характеристики из поколения в поколение. Который даёт предсказуемую концентрацию активных веществ. Который воспроизводимо растёт в стандартизированных условиях. Который можно применять клинически с точностью, сопоставимой с фармацевтическим препаратом. И в какой-то момент — после нескольких лет работы, после многих неудачных попыток, после нескольких партнёрств, которые распадались, и после нескольких новых партнёрств, которые складывались — я получил этот штамм. Назвал его моим именем. Зарегистрировал в правовой форме. И начал применять в клинической практике с того момента в том же клубном формате, в правовых юрисдикциях, в которых работал. Это не оборудование. Это не торговая марка. Это живой генетический материал, который содержит работу моих рук, моего понимания, моих лет. Который я могу повторять и передавать дальше — другим клиницистам, если они будут готовы взять на себя соответствующую ответственность. Я хочу остановиться на одной детали, которая меня лично потрясла больше всего. Когда у меня появился свой стандартизированный материал — я провёл сравнительные клинические наблюдения. Тех же пациентов, в той же рамке, с тем же протоколом подготовки и интеграции, но в первой серии работы с трюфелями стандартного происхождения, а во второй серии — с моим штаммом. И обнаружил вот что. С моим материалом эффект был не только более предсказуем по дозированию, но и качественно глубже. Я тогда не мог объяснить, почему. Это была эмпирическая находка, наблюдение, требующее дальнейшего изучения. Сейчас, через несколько лет, я думаю, что понимаю. Это связано не только с биохимией. Это связано и с тем, что я называю «вложенностью клинициста в материал». Когда врач сам прошёл всю цепочку — от поиска грибов в болотах до селекции штамма, от лабораторного анализа до клинического применения — он несёт в работе с пациентом совсем другое состояние. Состояние полного знания материала, полной ответственности за его качество, полного присутствия в каждом шаге. Это то же самое, что я писал в четвёртой песни — про присутствие как главный фактор терапевтического действия. Свой выведенный сорт усиливает присутствие врача. Потому что врач знает каждую молекулу того, что даёт пациенту, как знает её только тот, кто её сам и создал. Это нельзя купить. Это нельзя нанять. Это можно только пройти самому, через годы работы. И вот здесь я хочу подойти к более глубокому слою этой истории. Я не растениевод. Я не миколог. Я психиатр. Когда я начинал селекционную работу, я понятия не имел, что это вообще возможно для одного человека. Я думал — это работа институтов, лабораторий, групп специалистов. Не работа одного врача в свободное от клиники время. Но в процессе работы я понял, что это возможно. Не легко — но возможно. И вот эта возможность для меня стала ещё одним фундаментальным открытием. Я понял, что границы между «профессиями» намного более условны, чем нам внушали в институтах. Что один думающий, упорный, образованный человек может, при наличии правильных партнёрств, охватить очень широкий диапазон работ. Что специализация — это административное удобство, а не природное ограничение. И я подумал — а сколько ещё других врачей могли бы сделать что-то подобное в своих областях, если бы они не были загнаны в узкие рамки своих специальностей? Сколько было бы реальных научных прорывов, если бы клиницисты позволяли себе выходить за пределы своей «легальной зоны экспертизы» в смежные области? Большинство врачей этого не делают. Не потому что не могут — а потому что не позволяют себе. Потому что их с института учили — «занимайся только своим, не лезь в чужое, не превышай полномочий». Эта установка защищает от грубых ошибок, но она же и убивает любые инновации. Метод Vitamodo — это во многом результат сознательного нарушения этой установки. Я не «занимался только своим». Я лез в чужое. Я изучал нейропластичность, эндокринологию, селекцию грибов, астрономию, философию, теологию — всё, что было нужно для метода, который я хотел построить. Я отказался ограничиваться рамками классической психиатрии. И из этого отказа выросло то, что я сейчас могу передавать дальше. Это не значит, что я призываю каждого врача нарушать границы своей специальности. Это было бы безответственно. Большинство врачей должны и дальше заниматься своим — это служит обществу. Я призываю другое. Я призываю тех редких людей, которые внутренне чувствуют, что их призвание шире, чем разрешает им их формальная специализация — позволять себе следовать этому чувству. С осторожностью. С партнёрствами. С документацией. Но — следовать. Это и есть то, что я называю в этой книге короной метода Vitamodo. Это не клинический протокол. Это разрешение себе быть тем, кем тебе нужно быть, чтобы максимально служить тем, кому ты призван служить. Я хочу закончить эту песнь возвратом к чувственному, тактильному переживанию. Когда я впервые держал в руке плодовое тело гриба, выращенного из моего собственного штамма — после нескольких лет работы — я почувствовал нечто, что трудно описать. Это была не гордость. Не радость. Не удовлетворение. Это было нечто более глубокое. Это было ощущение завершённого круга. Когда-то, шестьдесят лет назад, маленький мальчик стоял на снегу под латгальскими звёздами и не понимал, что ему делать с тем чудом, которое над ним раскрывалось. Это была первая точка круга. Через много лет молодой психиатр ходил на болота под Ригой и собирал дикие грибы, не имея ещё в голове ясной картины, что он с ними будет делать. Это была вторая точка круга. Ещё через много лет зрелый врач стоял в Нидерландах и впервые видел, как трюфели Psilocybe помогают пациентам, которым ничто другое не помогало. Это была третья точка круга. И вот теперь, ещё через много лет, тот же человек, уже сильно поседевший, держал в руках гриб, выращенный из штамма, который он сам вывел через годы селекционной работы. Это была четвёртая точка круга. И в этой четвёртой точке я почувствовал — все четыре точки соединены. Это одна линия. Звёзды детства, болота молодости, Нидерланды зрелости, мой выведенный сорт — это всё ступени одной лестницы, по которой я поднимался всю жизнь, не зная, куда я поднимаюсь, но идя честно по каждой ступени. И когда я уже был на четвёртой ступени — я понял, что есть и пятая. И пятая ступень — это уже не лестница вверх. Это шаг в сторону. Это перенос всего накопленного в форму, в которой это можно передать другим. Это шестидневный переход. Это путь, по которому я могу провести созвучников, которым этот путь подойдёт. Это и есть содержание следующих песен. В Песни Восьмой я расскажу о том, как сложился метод Vitamodo как целостная система. Со всеми его уровнями. Со всеми его компонентами. С динамическим коучингом как ежедневным инструментом. С четырёхуровневой клинической пирамидой. С короной шестидневного перехода наверху. В Песни Девятой — о той конкретной онлайн-консультации с созвучником-профессором, в которой всё окончательно сложилось в моей голове. В Песни Десятой — о горе Фудзи, о японском менеджере и мастере, и о том, как древняя восточная история помогла мне понять структуру моего собственного метода. И только после этого, в Песни Одиннадцатой, я смогу рассказать о шестидневном переходе во всех его деталях. Шесть дней день за днём. Что происходит в первый день. Во второй. В третий. И так до шестого. Это будет, может быть, самая длинная и самая важная песнь этой книги. И ей нужны все предыдущие песни как подготовка. Так что — терпение, дорогой созвучник, который читает эти строки. Мы уже на полпути. И впереди — корона. 10 Метод Vitamodo как целостная система О том, как из сорока лет работы, шести клинических открытий, болотных походов, Нидерландов и выведенного сорта — сложилась одна целостная архитектура. Когда люди слышат словосочетание «метод Vitamodo» — большинство представляет себе одну из двух вещей. Одни думают, что это какая-то конкретная техника терапии. Что-то вроде «метода Аарона Бека» или «метода Виктора Франкла». Один протокол, который можно описать в одной статье, который применяется одним способом, который даёт известный заранее результат. Другие думают, что это бренд. Маркетинговая обёртка для набора услуг, которые я продаю. Семинары, книги, консультации, всё под одним зонтиком. И те, и другие правы — частично. Метод Vitamodo действительно содержит конкретные техники. И он действительно существует в форме того, что в коммерческом мире называют брендом — есть товарный знак, есть продукты, есть процессы продажи. Это всё реально. Но ни первое, ни второе — не главное. Главное в методе Vitamodo — это другое. Это целостная система понимания человека и работы с человеком в страдании, которая складывалась во мне сорок лет, и которая, как я в какой-то момент понял, не может быть передана в виде одной техники или одного бренда. Она должна быть передана как архитектура. Как целое здание, в котором есть фундамент, есть несущие стены, есть внутренние помещения, есть крыша, есть купол. И каждый компонент работает только в составе целого. Эта песнь — о том, как сложилась эта архитектура. И о том, какие у неё уровни. Я уже описывал четырёхуровневую структуру метода в брошюре про динамический коучинг. Повторю её здесь, но углублю каждый уровень тем пониманием, которое не вошло в брошюру, потому что брошюра — это инструмент для другой аудитории. Первый уровень — профессиональная клиническая диагностика. Это фундамент. Без него ничего не работает. И это та часть метода, в которой я больше всего настаиваю на врачебном подходе — настоящая медицинская диагностика, проводимая врачом с соответствующим образованием и лицензией, в соответствии с современными стандартами доказательной психиатрии. Не «у меня депрессия» — а конкретно какая депрессия, по какому диагностическому коду, с какими сопутствующими расстройствами, на каком фоне соматического состояния. Не «у меня тревога» — а конкретно какое тревожное расстройство, как оно соотносится с другими расстройствами в анамнезе пациента, какие физиологические основы оно имеет. Это работа, требующая времени. В моей практике первичная диагностика занимает несколько встреч — иногда несколько часов в одной встрече, как я уже упоминал в брошюре. Это не пятнадцатиминутный приём в районной поликлинике. Это глубокое клиническое исследование одного человека одним врачом, с подключением, при необходимости, лабораторных и инструментальных исследований. Почему так долго? Потому что в современной психиатрии огромное количество диагностических ошибок происходит из-за поспешности. Когда депрессию ставят пациенту, у которого на самом деле гипотиреоз. Когда тревожное расстройство ставят пациенту, у которого скрытая алкогольная зависимость. Когда биполярное ставят пациенту, у которого пограничное расстройство личности. И в каждом из этих случаев правильное лечение совсем другое, чем то, что назначается при неправильном диагнозе. Я в своей практике видел сотни случаев таких ошибок, исправление которых давало пациентам годы жизни, которые они потеряли бы при продолжении неправильного лечения. И я в каждом из этих случаев глубоко благодарен моей профессиональной подготовке за то, что она научила меня не торопиться с диагнозом. И требовать той же неторопливости от всех, кто работает в моём методе. Этот первый уровень — это область, в которой я остаюсь врачом в самом классическом смысле слова. И в которой я не передам ни одной функции искусственному интеллекту, ни одному автоматическому опроснику, ни одному коучу без медицинского образования. Диагноз ставит врач. Точка. Второй уровень — восстановление гомеостаза. Когда диагноз есть — начинается работа со всем организмом. И это тот уровень, на котором я, как я уже писал в шестом клиническом открытии, считаю, что современная психиатрия глубоко недооценивает важность телесной основы психических процессов. Современный мейнстрим в психиатрии работает преимущественно с двумя инструментами — медикаменты и психотерапия. Это, безусловно, важные инструменты, и они занимают своё место в моей практике. Но они недостаточны без работы с гомеостазом. Что я понимаю под работой с гомеостазом? Сон. Не «гигиена сна» из популярных книжек, а реальная клиническая работа с нарушениями сна. Анализ структуры сна, иногда с полисомнографией. Подбор препаратов, если требуется. Работа с циркадными ритмами. Восстановление правильной выработки мелатонина, кортизола, гормона роста. Это всё то, что в стандартной психиатрической практике делегируется «куда-нибудь к сомнологам» — но в моём методе делается прямо в рамках психиатрического протокола, потому что нарушения сна и психические расстройства настолько переплетены, что разделять их между специалистами бессмысленно. Питание. Я не нутрициолог, но я психиатр, который сорок лет наблюдает, как состояние пациента меняется в зависимости от того, что он ест и как ест. Я работаю с базовыми принципами — белок в каждом приёме пищи, регулярность приёмов, ограничение быстрых углеводов и алкоголя, достаточное потребление воды, контроль дефицитов витаминов и минералов через анализы. Это не диетология. Это базовая нейронутриционная поддержка психиатрической работы. Движение. Регулярная физическая активность. Не спортивный режим — а минимальная ежедневная активность, без которой нервная система не может правильно функционировать. Тридцать минут ходьбы на улице в день — это минимум для большинства пациентов. Для некоторых — больше. Для немногих — другие формы движения, подобранные индивидуально. Базовая биохимия. Регулярные анализы крови с акцентом на показатели, важные для психиатрии. Витамин Д. Витамины группы В. Феррum и ферритин. Щитовидная функция. Половые гормоны при необходимости. Маркеры воспаления. Каждый из этих показателей может оказать огромное влияние на психическое состояние, и каждый из них корректируется конкретными протоколами. Это всё — второй уровень. Работа с телом перед работой со словом. Если не восстановлен гомеостаз — никакая психотерапия и никакой коучинг не дадут устойчивого эффекта. И это, между прочим, та область, в которой я больше всего расхожусь с большинством моих коллег-психологов и психотерапевтов. Они часто пытаются работать с пациентом на уровне слова и мысли, не обращая внимания на тело. И поэтому их работа часто буксует. И поэтому пациент уходит от них через полгода-год без устойчивого результата, и приходит ко мне в недоумении — почему психотерапия не помогла. Помогла бы. Если бы перед ней или параллельно с ней велась работа с гомеостазом. Третий уровень — психообразование. Когда тело начинает работать — можно говорить с человеком. Можно передавать ему понимание того, что с ним происходит. И это передача — не лекция. Это особая форма работы, в которой я как врач объясняю пациенту механизм его расстройства языком, который для него понятен, и который при этом не упрощает реальность до искажения. Почему это так важно? Потому что без понимания механизма пациент не может быть субъектом своего лечения. Он остаётся объектом, которому что-то делается. Препараты дают, инструкции выдают, рекомендации озвучивают. А он — пассивный получатель. И именно эта пассивность и есть основная причина того, что в современной психиатрии так много рецидивов. Когда пациент понимает механизм — он становится партнёром. Он сам начинает замечать, когда у него поднимается тревога, и распознавать, какие физиологические сигналы её предсказывают. Он сам начинает корректировать своё поведение, не дожидаясь ухудшения. Он сам начинает понимать, какие препараты ему помогают и почему. Он сам становится способным разговаривать со мной о своём состоянии на уровне, на котором мы с ним становимся коллегами по решению его проблемы. Это глубоко уважительная позиция. Я никогда не относился к моим пациентам как к людям, которым «не нужно знать сложности». Я считаю — наоборот, чем сложнее тема, тем важнее объяснить её понятно. И именно отсюда вырос мой канал на ютубе, мои книги, мои семинары. Это всё — не маркетинг и не самореклама. Это попытка масштабировать функцию психообразования за пределы кабинетной практики. Потому что каждому моему отдельному пациенту я могу объяснить — но сотням других людей с похожими проблемами я могу помочь только через медиа. Психообразование — это та часть метода, которая работает на максимально широкую аудиторию. Тысячи людей получили от этой части метода реальную помощь, никогда лично со мной не общаясь. Просто посмотрев стрим, прочитав книгу, послушав семинар. И это для меня одна из главных радостей моей профессиональной жизни — что эта часть метода доступна бесплатно или почти бесплатно, и что она помогает многим, кого я никогда не увижу лично. Четвёртый уровень — динамический коучинг. И только теперь, на четвёртом уровне, начинается то, что я в брошюре назвал короной всего предыдущего. Динамический коучинг — это форма ежедневного сопровождения пациента, которая стала возможна только после появления искусственного интеллекта и мультиагентных систем. О структуре динамического коучинга я подробно писал в отдельной брошюре, и здесь не буду повторяться. Но я хочу подчеркнуть одну вещь, которая в брошюре, может быть, недостаточно ясна. Динамический коучинг не заменяет первые три уровня. Он надстраивается над ними. Без диагностики, без восстановления гомеостаза, без психообразования — динамический коучинг не имеет смысла. Это четвёртый уровень, а не первый. И если кто-то попытается войти в Vitamodo сразу через четвёртый уровень — он не получит того результата, который метод даёт целиком. К сожалению, многие люди сейчас именно так и пытаются использовать наш AI-коуч. Они скачивают приложение, начинают задавать вопросы, и ждут чуда. Чуда не будет. Будет полезный инструмент, который даст частичную помощь. Но не целостное преображение, которое возможно только при прохождении всех четырёх уровней последовательно. Это важная вещь, и я её повторяю в каждой беседе, в каждом семинаре. Пирамида работает только целиком. Нельзя срезать углы. И теперь — про корону. Корона метода — это пятый уровень. Тот, который я в этой книге впервые описываю целиком. Это шестидневный переход. Шестидневный переход — это не пятый уровень в смысле «более продвинутый» или «более глубокий». Это пятый уровень в смысле — другая категория опыта. Первые четыре уровня — это клиническая работа. Шестидневный переход — это сакральный акт. И эта разница принципиальна. Что я понимаю под сакральным актом? Я понимаю акт, в котором участники входят в состояние, которое в обычной жизни недоступно. Состояние, в котором обычные границы — между я и не-я, между прошлым и настоящим, между здоровьем и болезнью, между жизнью и смертью — становятся прозрачными. Через которые видно глубже. В котором можно совершить то, что в обычной жизни невозможно — например, попрощаться с умершим близким, как тот отец, которого я описывал в пятой песни. Или вернуть себе способность плакать, как та женщина-логист. Или просто — почувствовать дом во вселенной, как я в Молетай через профессиональный телескоп. Сакральный акт — это не религия в обычном смысле слова. Это работа с глубинными слоями человеческого бытия, которые в наших разных культурных традициях оформляются по-разному, но во всех настоящих традициях существуют. В христианстве это литургия и причастие. В буддизме это медитация и сатори. В шаманских традициях это ритуал и видение. В академической психиатрии это пиковое переживание по Маслову и духовно-релевантные эпизоды по Гроффу. Разные имена, одна категория опыта. И моё открытие, складывавшееся годами, состояло в том, что сакральный акт — это не дополнительная роскошь, которая может быть, а может и не быть. Это необходимый компонент целостного лечения для определённой категории пациентов. Для тех, у кого глубокая травма не проходит через первые четыре уровня. Для тех, у кого экзистенциальные вопросы не решаются психологическими методами. Для тех, у кого есть тот самый рубец, о котором я писал — слишком толстый, чтобы пробить его словом и таблеткой. Для этих пациентов нужно пространство, в котором они смогут пройти настоящий сакральный акт. Под медицинским наблюдением. В правовой рамке. С подготовкой и интеграцией. Но — сакральный акт в полном смысле слова. И вот шестидневный переход — это то место, в котором я могу для своих пациентов создать такое пространство. Это место, в которое я их веду лично. Не через приложение. Не через семинар. Лично. Под звёздами. По дороге. С пешими переходами. С трапезами. С разговорами. С телескопом вечером. И — для тех, кому это подходит и кто прошёл соответствующую подготовку — с возможностью клубного разделения Psilocybe в той правовой рамке, в которой это возможно. Это и есть корона метода. И с короной — метод закончен. Целостен. Завершён. Я хочу теперь сказать несколько слов о том, какое место в этой архитектуре занимаю я лично — врач Андрис Саулитис, человек. В первых четырёх уровнях я представляю собой одну из ключевых фигур, но не единственную. На первом уровне диагностику может проводить любой грамотный психиатр, прошедший соответствующую подготовку. На втором уровне работу с гомеостазом ведут разные специалисты — терапевты, эндокринологи, нутрициологи, инструкторы по движению. На третьем уровне психообразование передаётся через мои книги и стримы, но также через работу моих коллег. На четвёртом уровне динамический коучинг проводится через AI-агента, которого я гейткиплю, но который технически может работать с любым пациентом без моего личного присутствия. То есть первые четыре уровня — масштабируемы. Они работают и без меня. Но пятый уровень — корона — пока что не масштабируем. Шестидневный переход — это работа, которую я провожу лично. Каждую группу — лично. С каждым участником взаимодействую лично. Это не из соображений эксклюзивности. Это просто потому, что сакральный акт такого уровня требует личного присутствия носителя традиции. Я этим носителем являюсь, и пока я жив и в форме — я не могу передать эту функцию кому-либо ещё. Возможно, в будущем, после многих лет совместной работы с моими ближайшими созвучниками — они смогут проводить шестидневные переходы самостоятельно. Возможно, мы создадим что-то вроде ордена — небольшую группу людей, в каждом из которых живёт это знание. И тогда метод сможет масштабироваться целиком. Но это вопрос будущего. На сегодня корона существует только в моём личном проведении. И это, кстати, одна из причин, по которой я взялся за эту книгу. Потому что если — не дай Бог — со мной что-то случится раньше времени, или если я просто не успею передать корону живой работой, — должен остаться письменный документ. Эта книга. Не для того, чтобы кто-то по ней мог сам провести шестидневный переход — это невозможно по книге, как невозможно научиться плавать по инструкции. А для того, чтобы те, кто были со мной — мои близкие созвучники — могли вспомнить структуру и продолжить работу. Это завещание. Лебединая песнь. Корона, записанная словами на тот случай, если живая корона больше не сможет работать. И последнее в этой песни. Я хочу сказать одну вещь, которая в моей профессиональной траектории звучит парадоксально, но которую я считаю фундаментально важной. Метод Vitamodo — это не моё личное достижение. Это не «то, что я придумал». Это нечто большее. Это то, что во мне сложилось — через сорок лет работы, через тысячи пациентов, через тысячи прочитанных книг, через десятки наставников и партнёров. Я не создавал метод. Метод создавался через меня. Я был, скорее, тем местом, в котором разные знания, разные традиции, разные открытия — собрались в одну живую целостность. Если бы вместо меня в этом месте оказался другой человек — другой врач с похожей биографической траекторией — у него бы сложился похожий метод, может быть с другим названием, может быть с другими акцентами, но похожий по структуре. И поэтому я не считаю себя автором метода в том смысле, в котором писатель является автором романа. Я считаю себя — гораздо точнее — переписчиком. Тем, кто записал то, что было готово быть записанным в наш исторический момент. И поэтому я с большим внутренним покоем отношусь к идее передачи метода дальше. После меня — он останется. Не как моя интеллектуальная собственность. А как живая традиция, в которой будут участвовать те, кто захочет и сможет. И вот эта песня, которую вы сейчас читаете, — это часть процесса передачи. Каждый, кто эту книгу читает, и кто узнаёт в ней себя — становится носителем традиции. Сначала маленьким носителем, для себя. Потом — может быть — большим носителем, для других. Если у него есть к этому призвание. Это и есть то, что я называю кругом созвучников. Это не закрытый клуб. Это открытая, постоянно растущая, мерцающая сеть людей, в каждом из которых живёт частичка того, что я через сорок лет собрал и теперь передаю. Об этом — следующая песнь. О том, как круг созвучников начал реально складываться, через одну конкретную встречу с одним конкретным человеком — профессором, который меня самого изменил, и через которого корона метода окончательно встала на своё место в моей голове. 11 Встреча с созвучником-профессором О консультации, в которой я не знал, что делать. Об информативной тишине. И о том, как решение пришло само, когда я перестал его искать. Эта песнь — о конкретной встрече. И о моменте, который во мне многое перевернул. Не потому, что встреча была сложнее других — я провёл за сорок лет тысячи консультаций, и многие были сложными. А потому, что в этой встрече я столкнулся с собственным методом в зеркале. С человеком, который знал то, что знаю я, иногда глубже, чем я сам. И который, тем не менее, пришёл ко мне за чем-то, что я мог дать. И мне пришлось понять — что именно я могу дать, когда обычные средства не работают. Я не буду называть его. Скажу только, что это мужчина зрелого возраста, профессор в одной из академических дисциплин, занимающихся человеком. Не моя специальность — но смежная. Человек с глубоким образованием в нескольких направлениях. Знающий буддистскую традицию изнутри — не как турист, а как практик, который провёл годы в монастырях в Индии и Тибете. Знающий ведическую литературу, йоговские традиции, медитационные практики разных школ. Глубоко эрудированный в современной психологии — от Фрейда и Перлза до когнитивно-поведенческой терапии и пирамиды потребностей по Маслову. И — это важно — человек, который всё это применяет к своей собственной жизни. Не теоретик. Практик. Он был, кроме того, состоятельным человеком. Не миллиардером — но человеком, который мог себе позволить любого специалиста в любой точке мира. И при этом — нашёл меня. Не случайно, не через рекламу, а через цепочку рекомендаций от других пациентов и коллег. Это первое, что меня немного насторожило. Когда такой человек приходит — обычно у него есть очень конкретная причина прийти именно к тебе, а не к десятку других возможных специалистов. И эта причина не всегда озвучивается с первой минуты. Мы провели первую консультацию онлайн, через Zoom. Это была долгая консультация, как часто бывает у меня — несколько часов. Он рассказывал, я слушал. Я задавал точечные вопросы, он отвечал. В какой-то момент я заметил, что говорим мы на одном языке. Не на латышском или русском — на профессиональном. Когда я упоминал клинический термин — он сразу его узнавал, мог развернуть, добавить нюанс из своей дисциплины. Когда он упоминал буддистское понятие — я мог соотнести его с известными мне клиническими наблюдениями. Это была не консультация в обычном смысле. Это был диалог двух специалистов, которые встретились на пересечении своих областей. И вот в какой-то момент этой консультации я понял, что должен буду что-то ему предложить как клиническое решение. Какое-то направление работы. Какой-то план. Это нормально — каждая консультация заканчивается тем, что врач что-то предлагает. И именно в этот момент я столкнулся со стеной. Я хочу здесь остановиться и описать состояние, в которое я попал. Потому что это важно для понимания того, что было дальше. Обычно когда я провожу консультацию — у меня в голове идёт постоянная работа. Я слушаю пациента и параллельно перебираю варианты. Какие диагнозы укладываются в эту картину. Какие диагнозы можно сразу исключить. Какие препараты могут подойти. Какие схемы психотерапии я бы предложил. Какие дополнительные исследования нужны. Это работает почти автоматически — после стольких лет практики. С этим пациентом — этот привычный механизм не сработал. Не потому, что у него не было диагноза — у него был достаточно ясный психологический паттерн, который я мог обозначить. Не потому, что у меня не было техник для работы с этим паттерном — у меня были все стандартные техники в наличии. Дело было в другом. Дело было в том, что я понимал — стандартные техники ему не помогут. Потому что он их уже знает. Все. Иногда лучше меня. И всё, что я ему предложу в стандартной форме — он либо уже пробовал, либо может сам себе предложить без моего участия. Чтобы помочь ему — мне нужно было предложить нечто, что было бы за пределами того, что он уже знает. Нечто, что было бы мне доступно, а ему — пока нет. И в этот момент я понял, что я не знаю, что это. Это было странное состояние. Не паника. Не тревога. Не профессиональная неуверенность в обычном смысле. Скорее — пустота. Как будто все мои обычные инструменты лежали на столе передо мной, но я смотрел на них и видел, что ни один из них не подходит. И я сделал то, что мои молодые коллеги в такой ситуации обычно не делают. Они в такой ситуации обычно начинают говорить — заполнять пустоту словами, профессиональным жаргоном, рекомендациями, чтобы пациент не заметил, что они в тупике. Я знаю это, потому что я сам так делал в первые годы практики, когда столкнулся с подобной ситуацией. Я в этой консультации сделал противоположное. Я замолчал. Не демонстративно. Не как техника. Просто — остановился. Сижу. Смотрю в экран. Молчу. Я хочу здесь описать то, что во мне происходило в эти секунды, потому что это центральный момент всей этой песни и, в каком-то смысле, центральный момент всей этой книги. Это была не пустая тишина. Это была тишина наполненная. Тишина, в которой моё привычное аналитическое мышление выключилось, а что-то другое — включилось. Я уже описывал это состояние в нескольких местах в книге. Но сейчас я могу его назвать более точно. Это то состояние, в котором мозг переключается с одного режима работы на другой. С режима последовательного анализа — на режим параллельной обработки. С режима, в котором информация идёт через узкое горлышко сознания, — на режим, в котором информация течёт через все слои нервной системы одновременно. Те, кто знакомы с медитационными традициями, узнают это состояние. Те, кто читал современную нейронауку, узнают его в описаниях работы префронтальной коры в состоянии флоу. Те, кто занимаются психилоцибиновой терапией, узнают его — без вещества — как одну из фаз нормального глубинного клинического присутствия. Внешне это могло выглядеть как «врач задумался». Или даже как «врач отвлёкся». Я думаю, для моего пациента это и выглядело так с первой секунды. Но внутренне это было — продолжающаяся работа. Только не в том режиме, в котором она обычно идёт. Я не перебирал варианты. Я не выстраивал логические цепочки. Я был в состоянии, в котором что-то — какая-то часть моей нервной системы, к которой у меня нет прямого сознательного доступа — занималась интеграцией всего, что я знал об этом пациенте, и всего, что я знал о методах работы. И ждала, пока интеграция приведёт к одному конкретному решению. Это очень похоже на ту историю с японскими банкирами, которую я расскажу в следующей песни. Когда они привозили специалиста на гору Фудзи на шесть дней — это была не туристическая прогулка. Это была технология вывода мозга из режима форсированного перебора в режим интеграции. И тогда решение появлялось само, не как результат поиска, а как результат состояния. В моей тишине с этим пациентом — происходила та же самая вещь. Только на минутном масштабе, а не на шестидневном. И решение пришло. Не в виде озарения с фанфарами. А в виде простого, тихого, ясного знания того, что я должен ему предложить. Я понял — этому человеку нужен шестидневный переход. С первой группой созвучников, которую я готов был провести. Не клиническая работа в офисе. Не препараты. Не стандартная психотерапия. А вот именно тот метод, который во мне сложился годами, и который я ещё ни разу не предлагал кому бы то ни было в полной форме. Он будет первым. И в ту же секунду я понял ещё одну вещь. Понял, почему этот пациент пришёл ко мне. Не потому, что я лучший психиатр в его доступе — он мог найти многих. А потому, что он каким-то своим внутренним чутьём угадал, что у меня сложилось то, чего ни у кого другого пока нет. И пришёл получить именно это. Это очень частая ситуация в клинической работе с глубокими, развитыми пациентами. Они часто знают про врача больше, чем врач знает про себя сам. Они приходят за конкретным состоянием, которое чувствуют в этом враче. И врач должен быть достаточно открыт, чтобы это услышать. В этот момент я тоже услышал. И всё во мне согласилось. Я открыл рот и сказал примерно следующее: «Я знаю, что вам нужно. Это не то, что обычно делается в офисе. И это будет первая группа, в которой это делается. Мы пойдём в шестидневный переход. По дороге паломнического пути от собора в Валенсии до Сантьяго-де-Компостела. Группа будет маленькая — несколько человек. Мы пройдём пешком. Будет работа в группе. Будут вечерние наблюдения через профессиональный телескоп — мой друг привезёт оборудование. И если вы пройдёте предварительную подготовку и подойдёте по критериям — будет возможность клубного разделения Psilocybe в правовой рамке.» Он смотрел на меня. И я видел в его глазах то же самое, что я видел в глазах Барди после моего наблюдения в Молетай. Узнавание. Согласие. Облегчение от того, что нашлось то, чего он искал. Он сказал — да. Не «дайте подумать». Не «расскажите подробнее». Просто — да. И в этот момент я понял ещё одну вещь, которая меня изменила. Я понял, что метод, который я в себе нёс несколько лет в виде смутного видения, готов к воплощению. Не теоретически. Не на бумаге. А реально, с реальным первым участником, который согласился пройти его со мной. Это и был момент рождения метода в его коронной форме. До этой консультации шестидневный переход существовал во мне как мысль, как образ, как план. После этой консультации — он существовал как реальное событие в моём календаре, с реальным человеком, который согласился стать первым. И ещё одна важная деталь, о которой я хочу рассказать. После того, как мы договорились — он сказал мне фразу, которую я запомнил. Он сказал: «Андрис, вы знаете, я ведь не за консультацией пришёл. Я пришёл — посмотреть на вас. Чтобы понять, есть ли в вас то, что я ищу. И теперь я знаю — есть. И я готов идти.» В этой фразе для меня было очень много. Прежде всего — подтверждение того, что я понял в тишине. Этот человек действительно пришёл не за стандартной услугой. Он пришёл за встречей с конкретным носителем традиции. И эта встреча — состоялась. Но было и другое. Был момент проверки, в котором я мог не справиться. Если бы я в той консультации заполнил тишину профессиональным жаргоном и стандартными рекомендациями — он бы понял, что я не тот, к кому он шёл. И он бы вежливо завершил консультацию, оплатил счёт, и ушёл. И второго шанса бы не было. Но я не заполнил тишину. Я дал ей быть. И в ней родилось то, что родилось. И это для меня стало одним из важнейших клинических уроков моей профессиональной жизни. Я и до этого знал, что присутствие важнее техники. Но в той консультации я столкнулся с этим в крайней форме — когда никакая техника не работала, и оставалось только присутствие. И когда я доверился присутствию — оно дало решение, которое было точнее любой техники. С тех пор я знаю — в любой клинической ситуации, когда я не знаю, что делать, у меня есть один работающий вариант. Замолчать. Войти в наполненную тишину. Подождать, пока решение придёт само. Оно всегда приходит. Если не пришло за минуту — значит, нужно больше времени. Если не пришло за час — значит, консультация должна продолжаться или быть продолжена в следующий раз. Но в конечном итоге, для конкретного пациента в конкретный момент, решение всегда есть. Его нужно дождаться, а не сконструировать. После той консультации я начал готовить первый шестидневный переход всерьёз. Уже не как теоретическую возможность, а как конкретное предстоящее событие. Я связался с Барди — мы согласовали даты, оборудование, маршрут. Я согласовал юридические аспекты с моими партнёрами в правовой юрисдикции. Я подобрал из своих пациентов ещё несколько человек, которым этот переход мог подойти, и которые прошли соответствующую предварительную клиническую подготовку. Сформировалась небольшая группа — несколько человек, включая моего созвучника-профессора как ядро. И в подготовке к этому первому переходу — я начал, день за днём, ясно видеть его структуру. День за днём, час за часом. Что должно происходить в первый день. Во второй. В третий. И так до шестого. Эта структура — это не то, что я придумал у себя за столом. Это то, что собралось из моего собственного опыта прохождения похожих путей с другими людьми. С Барди в Молетай. С моими пациентами в Нидерландах. С моими собственными переходами на болота под Ригой много лет назад. Из всего этого сложился протокол. Не жёсткий — а гибкий, с понятными опорами и пространством для импровизации внутри. Этот протокол я опишу в одиннадцатой песни. После того, как в десятой я расскажу о горе Фудзи и о японской истории, которая помогла мне окончательно понять — почему именно шесть дней. Почему именно пешком. Почему именно с группой. Это всё имеет глубокие основания, и эти основания древнее моего метода. Я хочу закончить эту песнь возвратом к тому состоянию тишины, в котором всё и произошло. Я думаю — и это, может быть, главная мысль этой песни — что та тишина в той консультации была не моей личной тишиной. Это была тишина, которая всегда есть. Под всем шумом нашего обычного мышления, под всеми нашими привычными концепциями и техниками — всегда есть слой тишины, в котором происходит настоящая работа. Большую часть жизни мы к этой тишине не имеем доступа, потому что нас захлёстывает поверхностный шум. Но в определённых состояниях — после долгой клинической подготовки, после многих лет работы над собой, иногда после правильно проведённого сакрального акта — этот слой становится доступным. И когда он становится доступным — становится доступной другая форма знания. Не аналитическая. Не вербальная. Не «я думаю, что». А «я знаю, потому что это передо мной». Это знание у нас есть всегда. Под шумом. Под тревогой. Под бесконечной обработкой информации, которой мы заполняем каждую секунду. Под всем этим — есть тишина, и в тишине есть знание. Метод Vitamodo, в своей коронной части — это способ выйти на этот слой. И не просто выйти, а закрепиться там настолько, чтобы из него можно было действовать в обычной жизни. Не уйти от обычной жизни в этот слой — это была бы ошибка, я писал об этом, когда говорил о гибридности. А наоборот — вернуться в обычную жизнь, обогащённый этим слоем, и из него уже работать с пациентами, с близкими, с собой. И я понял в той консультации — что это и есть моя главная задача как врача. Не давать пациентам конкретные рекомендации. Не лечить конкретные симптомы. А помогать им выйти на этот слой тишины — и закрепиться там настолько, чтобы из него они могли управлять своей жизнью. Из этого слоя — никакая депрессия невозможна. Никакая тревога не имеет силы. Никакое расстройство не определяет человека. Из этого слоя — человек впервые в жизни становится свободным. И эту свободу я и предлагаю созвучникам, которые готовы пройти со мной шестидневный путь. Не как туристическую программу. Не как духовный туризм. А как клинически выверенный, юридически защищённый, методически обоснованный маршрут к собственной свободе. Которая всегда там была. Но к которой нужно было найти дорогу. В следующей песни — японская история. Гора Фудзи. Менеджер банка и мастер. И то, как древняя восточная мудрость дала мне точные инженерные параметры моего шестидневного перехода. Сколько дней. Сколько часов в день в движении. Сколько остановок. В какой день что должно происходить. Это всё имеет древние основания, и японский менеджер семидесятых годов открыл их для нашего времени. А в одиннадцатой — сам шестидневный переход во всех деталях. Корона. Лебединая песнь моей практики. То, ради чего написана эта книга. 12 Гора Фудзи О японском менеджере, о мастере, и о том, как древняя восточная мудрость дала мне инженерные параметры моего шестидневного перехода. Я хочу рассказать в этой песни одну историю, которую впервые услышал много лет назад, и которая всю мою последующую жизнь у меня в голове прокручивалась снова и снова. Она пришла ко мне через несколько источников — частично из японской деловой литературы семидесятых-восьмидесятых годов, частично от коллег, которые работали с японскими корпорациями, частично из устной передачи. Возможно, она в чём-то приукрашена временем — как всякая хорошая история. Но её суть от этого не меняется. И эта суть — она важна для понимания того, почему мой шестидневный переход устроен именно так, как он устроен. История такая. В Японии семидесятых годов начался активный этап вестернизации банковской системы. Японская экономика бурно росла, и японские банки нуждались в новых технологиях управления, новых консалтинговых подходах, новых методах работы с инвестициями. И в этот период американские инвестиционные дома начали активно работать с японскими партнёрами. Один из крупнейших американских инвестиционных банков создал в Токио своё подразделение. Лучшие сотрудники, новейшие технологии, передовой менеджмент, компьютерные системы того времени, аналитические инструменты, маркетинговые подходы, программы обучения персонала — всё было привезено из Нью-Йорка и установлено в токийском офисе. И в первые шесть месяцев всё работало превосходно. Графики роста были невероятные. Японские партнёры были в восторге — вот они, западные технологии, делают чудеса. Американский главный менеджер, которого прислали возглавлять токийское отделение, отчитывался в нью-йоркский головной офис с гордостью и оптимизмом. Каждую неделю — лучшие показатели, чем неделей раньше. Но через шесть месяцев началось что-то странное. Графики роста сначала стали выходить на плато. Просто перестали расти. Потом — наметился очень осторожный спад. Сначала ничего критичного, обычная коррекция, как полагали аналитики. Но спад продолжался. Через два-три месяца стало ясно — это не коррекция. Это устойчивая нисходящая тенденция. И самое тревожное было — никто не понимал, почему это происходит. Все технологии работали. Сотрудники были высококвалифицированные. Рынок в целом был благоприятным — другие банки росли в это время. А наш банк падал. Главный менеджер сначала пытался решить это привычными методами. Пригласил из Нью-Йорка консультантов. Провели аудит — всё в порядке. Усилили маркетинг — не помогло. Сменили часть команды — не помогло. Увеличили сверхурочные часы — спад только ускорился. Чем больше команда работала — тем хуже становились показатели. К концу первого года ситуация стала критической. Инвестиции, вложенные в открытие отделения, не возвращались. Впереди маячило банкротство токийского филиала. И как часто бывает в таких ситуациях — все опустили руки. Стандартные методы не работали, новых идей не было, время уходило. И вот в этот момент произошло то, что и сделало эту историю незабываемой. На одном из совещаний — последних, кризисных — когда обсуждались возможные варианты закрытия офиса с минимальными потерями, в комнате повисла тяжёлая тишина. Все смотрели в стол, в свои блокноты, кто-то смотрел в окно. Никто не знал, что предложить. И тогда поднялась одна молодая японская сотрудница. Самая младшая в офисе. Не на уровне руководства — просто рядовой сотрудник. Она встала, поклонилась — как принято в японском деловом этикете, — и очень вежливо, с осторожностью, сказала примерно следующее. Я воспроизвожу смысл, не буквальные слова. Слова, конечно, были по-японски, и я их никогда не слышал в оригинале. «Уважаемые господа. Простите, что я говорю в этой ситуации, не имея на это формального права. Но я хочу рассказать одну вещь, которую мне рассказывал мой дедушка. Он работал в банковской сфере в довоенной Японии. И он мне говорил, что в его время такие ситуации тоже случались. Когда банк или другое предприятие попадало в кризис, который невозможно было решить обычными деловыми методами. И в его время, в таких случаях, обращались к одному человеку. Не к консультанту. Не к экономисту. К мастеру. Был такой мастер, монах, живший в маленьком монастыре в горах, к которому в крайних случаях обращались за советом. И дедушка говорит, что в нескольких случаях, которые он лично знал, это помогало. Я хотела предложить — может быть, нам стоит попробовать обратиться к такому мастеру.» Реакция в комнате была разная. Кто-то усмехнулся. Кто-то посмотрел на неё с раздражением. Американский главный менеджер, по слухам, сначала вообще не понял, что она имеет в виду — потому что переводчик передавал это всё в режиме реального времени, и слово «мастер» в этом контексте по-английски звучало странно. Но один из старших японских партнёров — пожилой человек, бывший директор какого-то традиционного банка до его слияния с американским — медленно кивнул. И сказал: «Может быть, стоит попробовать. Мы потратили миллионы на западных консультантов — ничего не получили. Давайте потратим один день на встречу с мастером. Хуже не будет.» И вот этот старший партнёр взял на себя организацию встречи. Через свои связи нашёл этого мастера — действительно жившего где-то в горах, в маленьком монастыре, к которому в Японии иногда обращались люди из определённых традиционных кругов. Договорился. И сказал главному американскому менеджеру: «Завтра вы поедете к нему. Один. Не группой, не делегацией. Один. Возьмите туристическое снаряжение. Хорошую обувь, тёплую одежду, лёгкий рюкзак.» «Зачем мне это всё?» — спросил американец. «Он сказал мне, что встретится с вами в дороге. Они идут на восхождение к Фудзи. Несколько дней. Если хотите — можете идти с ним.» Американский менеджер сначала отказался. Сказал — у него нет времени на туристические походы, у него кризис, ему нужно решение. Но старший партнёр посмотрел на него и тихо сказал: «Это и есть решение. Других нет. Идите.» И американец — вот это самое поразительное в этой истории — пошёл. Не сразу. Сначала он был в шоке. Потом был в гневе — на ситуацию, на этого мастера, на молодую сотрудницу, которая всё это начала, на самого себя за то, что согласился. Потом был в полной диссоциации — как он сам потом описывал, в какие-то моменты он не понимал, кто здесь сумасшедший, он или окружающие. Но что-то — может быть, страх перед банкротством, может быть, инстинкт человека, у которого все обычные варианты исчерпаны, — заставило его подготовиться и явиться в назначенное место в назначенное время. И он встретил мастера. Простой пожилой человек в традиционной одежде. Маленький рюкзак за плечами. Палка в руке. И двое или трое сопровождающих — то ли учеников, то ли проводников. Они пошли. Шесть дней восхождения и спуска к Фудзи и обратно. В первый день они говорили мало. Шли. Американец, привыкший к деловому ритму, постоянно проверял в голове часы, считал расстояние, прикидывал, сколько времени осталось до возвращения в офис. Раздражался от медленного темпа. Не понимал, зачем он здесь. Во второй день что-то начало меняться. Темп ходьбы был такой, что разум не успевал постоянно работать в привычном режиме. Тело шло, дыхание уравнивалось, мысли начали замедляться. Американец начал замечать вокруг себя то, чего раньше не замечал — формы деревьев, голоса птиц, запах горной растительности. Он начал, между прочим, разговаривать с мастером — поначалу о простых вещах, потом о более глубоких. Третий день — это было то, что в моей терминологии я бы назвал переходом порога. Что-то в мозге американца перестроилось. Не на интеллектуальном уровне, а на более глубоком. Поверхностный шум корпоративного мышления отступил. Открылось пространство для другого мышления — более медленного, более глубокого, более целостного. Четвёртый и пятый дни — это была фаза реального диалога с мастером. Не о банковских делах. О более фундаментальных вещах. О природе ума. О природе работы. О природе того, что делает действие правильным или неправильным. Мастер говорил мало, но точно. Американец впервые в жизни слушал по-настоящему, без внутреннего комментария. И на шестой день, на спуске с горы — произошло то, что в моей терминологии я бы назвал интеграционным инсайтом. Американец вдруг понял — не интеллектуально, а целостно — что произошло с его банком. Они перегружали систему. Не финансово — психологически. Постоянное форсирование, постоянный анализ, постоянное давление — это работало в первые шесть месяцев, когда команда была свежая и мотивированная. Но дальше это начало изматывать систему. Сотрудники перестали успевать переваривать информацию. Решения, которые требовали глубокого обдумывания, принимались поверхностно. Качество анализа упало. Клиенты начали это чувствовать. И ушли. И из этого ушли деньги. Это было не финансовое решение. Это было биологическое решение. Они слишком долго работали в режиме форсирования, и система устала. И — это самое важное — единственный способ её восстановить был не «работать ещё больше», как они до этого пытались. А наоборот — работать меньше, медленнее, с большими периодами восстановления. Американец вернулся в Токио — не на лимузине, как уехал. Он схватил первое такси у подножия горы и помчался в офис в той же туристической одежде, не успев переодеться. Влетел в офис. Скомандовал собрать всё руководство и ключевых сотрудников в течение четырёх часов. Они собрались. И он сказал им: «Завтра весь топ-менеджмент уезжает на шесть дней. На гору Фудзи. С мастером, который у меня сейчас есть контакт. Это не отпуск. Это рабочая поездка. После возвращения мы перестраиваем рабочие процессы.» Группа поехала. Прошла тот же путь, который прошёл главный менеджер. У каждого, по-разному, но в каждом — произошёл тот же тип сдвига. Через неделю после возвращения началось то, чего никто не ожидал. Графики не просто перестали падать. Они начали разворачиваться. Не сразу резко вверх — но устойчивая разворачивающаяся кривая, которая через два месяца уже вышла на стабильный рост. А главное — банк ввёл этот шестидневный режим как регулярную практику. Раз в месяц — топ-менеджмент уезжал на шесть дней. Не на гору Фудзи каждый раз — нашли другие маршруты, других мастеров и проводников. Но всегда — шесть дней. Всегда пешком. Всегда вне обычного делового контекста. И этот банк, как мне рассказывали, стал одним из самых успешных в Токио. Не потому, что у них были лучшие технологии — технологии у всех были одинаковые. А потому, что у них была технология восстановления системы. То, что не было ни у одного из их конкурентов. Когда я эту историю услышал впервые — а это было ещё в те годы, когда я только формировался как клиницист — она во мне осела где-то глубоко, и осталась там лежать. Без активного применения. Просто как нечто, что я запомнил. И когда через много лет я начал собирать в голове свой будущий шестидневный переход — эта история вынырнула из глубин памяти и встала перед глазами. И я понял — это про то же самое. Совсем другая ситуация — корпоративный банковский кризис, а не клиническое психическое расстройство. Совсем другие люди. Совсем другой контекст. Но механизм — тот же самый. И я начал разбирать эту историю как клиническую модель. Извлекать из неё инженерные параметры, которые могли бы быть применимы к моему методу. Первый параметр — шесть дней. Почему именно шесть? Не пять, не семь, не четырнадцать? Я думал об этом долго. Сначала мне казалось — это случайное число, оно могло бы быть и другим. Но потом, накладывая это число на то, что я знаю о физиологии нервной системы, я понял — это не случайно. Шесть дней — это минимальный срок, в течение которого мозг успевает пройти полную перестройку базовых ритмов. За три дня — циркадные ритмы начинают сдвигаться. За четыре-пять дней — гормональный фон серьёзно перестраивается. К шестому дню — нейропластические сдвиги стабилизируются на новом уровне. Меньше шести дней — изменения остаются поверхностными, и быстро откатываются после возвращения. Больше шести дней — у большинства людей в современном обществе нет такого ресурса времени, и попытка организовать более длинный переход создаёт другие психологические проблемы — тревогу о делах, которые не сделаны, ощущение оторванности от жизни. Шесть дней — это золотая середина. Достаточно, чтобы произошёл реальный сдвиг. И не слишком долго, чтобы это было реалистично организовать. Второй параметр — пешком. Не на машине. Не на поезде. Не самолётом в духовный центр и обратно. Пешком. Почему? Потому что нервная система человека эволюционно адаптирована к ходьбе как базовому состоянию. Когда современный человек ходит несколько часов в день несколько дней подряд — он возвращается в физиологическое состояние, для которого его тело и мозг были изначально спроектированы. И в этом состоянии нервная система начинает работать иначе, чем в нашем обычном сидяще-сидящем режиме. Это подтверждается современной нейронаукой. Ритмичная ходьба в умеренном темпе — это одна из мощнейших регуляторов настроения. Она увеличивает выработку BDNF — мозгового нейротрофического фактора, который буквально регенерирует нейроны. Она стабилизирует серотонин и дофамин. Она нормализует уровень кортизола. Это всё измерено, многократно повторено в исследованиях. Но кроме биохимии есть и другое. Ходьба синхронизирует разные системы тела — дыхание, сердцебиение, темп движения, ритм мысли. Когда вы идёте долго — эти системы выходят на единый ритм, и в этот момент происходит то, что я могу назвать только словом «целостность». Человек перестаёт быть набором отдельных функций и становится одним организмом. И именно в состоянии этой целостности — становятся возможны переживания, которые в обычной фрагментированной городской жизни невозможны. Третий параметр — без обычной связи с обычной жизнью. В нашей истории про японского менеджера — он не отвечал на звонки из офиса в течение этих шести дней. Не проверял отчёты. Не присутствовал на видеоконференциях. Был полностью отделён от своего обычного делового контекста. Это критически важное условие. Без него никакие шесть дней не работают. Если человек идёт пешком, а в кармане у него телефон, на который приходят рабочие сообщения — он физически идёт, а психологически остаётся в офисе. Никакой перестройки нервной системы не происходит. В моём шестидневном переходе — это одно из первых правил. Телефоны сдаются на хранение в начале перехода. Никакой связи с обычной жизнью на шесть дней. Если есть критические семейные обстоятельства, требующие постоянной связи — таким людям мой метод сейчас не подходит. Они должны сначала разобраться с этими обстоятельствами, а потом возвращаться к идее перехода. Четвёртый параметр — присутствие мастера. В японской истории — менеджер не пошёл один в горы медитировать. Он пошёл с мастером. Это огромная разница. Когда человек идёт один — он остаётся со своим обычным умом. Может быть, в более красивой обстановке. Может быть, более медленно. Но — со своим обычным умом. И этот ум за шесть дней не очень сильно изменится. Он может немного отдохнуть, что само по себе полезно, но фундаментальных сдвигов не произойдёт. Когда человек идёт с мастером — происходит нечто совсем другое. Мастер несёт другое состояние нервной системы. И через зеркальные нейроны, через со-стояние, через прямое неосознанное считывание — это состояние постепенно передаётся ученику. Не как идея, не как инструкция, а как реальный режим работы мозга, который ученик начинает воспроизводить в себе. Это и есть тот механизм, который я описывал в шестой песни на примере моего опыта с Барди в Молетай. И который описан в восточных традициях передачи знания от учителя к ученику. И который в современной нейронауке начинает изучаться как феномен межмозговой синхронизации в социальных взаимодействиях. В моём шестидневном переходе — мастером являюсь я лично. Это не из соображений эксклюзивности, как я уже писал. Это просто потому, что без присутствия носителя традиции переход не работает. Пятый параметр — структура дня. В японской истории не описана точная структура дня, но я её реконструировал из общих принципов и из своего собственного опыта. День начинается рано — на восходе или незадолго до. Простой завтрак — то, что было в наличии в местном фермерском доме или на постоялом дворе. Совместная короткая медитация или молчание — буквально пять-десять минут, не больше. Потом — выход в путь. Идут несколько часов в умеренном темпе. С остановками для отдыха каждые полтора-два часа. Во время ходьбы — естественные разговоры между участниками, или молчание, кому что удобно. Никаких принудительных «практик» в дороге. Дорога сама делает свою работу. В середине дня — простой обед в каком-нибудь придорожном месте. Местная еда. Без излишеств. Послеобеденная часть — снова ходьба. До раннего вечера. К вечеру — приход в место ночёвки. Это всегда фермерский дом, маленький отель, иногда обычные комнаты в частных домах, которые местные сдают паломникам. Никогда — рестораны и пятизвёздочные гостиницы. Ужин — здесь начинается особое. Ужин в таком переходе — это не просто еда. Это трапеза в том смысле, который я описывал в третьей песни. Простая, домашняя, приготовленная с участием, разделённая в со-стоянии. Это терапевтический акт высокого уровня. После ужина — вечерняя часть. В моём переходе — это то, чего не было в японской истории. Это вечернее наблюдение через профессиональный телескоп, который привозит Барди или его коллега. На звёзды. Если небо ясное и условия позволяют. И в один из вечеров — в один из дней, на третий или четвёртый, когда нервная система участников уже подготовлена — для тех участников, которые прошли соответствующую клиническую подготовку и подходят по критериям, возможно клубное разделение Psilocybe в правовой рамке. Поздний отход ко сну. Сон в условиях, чуть менее комфортных, чем дома — это намеренно. Лёгкая недосыпленность в течение нескольких дней похода — это часть протокола. Она помогает разрыхлить защитные структуры мозга, не доводя до серьёзного истощения. И так — день за днём. Шесть дней. Когда я составлял эту структуру — я понял, что я в каком-то смысле переоткрываю то, что человечество знало много тысяч лет. Паломнический путь — это древний инструмент. Шесть дней пешего пути с мастером — это структура, известная во множестве традиций. Буддистские странствия. Христианское паломничество. Суфийские маршруты. Шаманские походы в Сибири и Северной Америке. Все они открыли — независимо друг от друга — что нервная система человека отвечает определённым образом на определённую последовательность дней пешего движения с правильным наставником. И что этот ответ — терапевтичен в самом глубоком смысле. Я не изобретатель этого метода. Я переоткрыватель. Я взял то, что было известно тысячи лет в религиозных и духовных традициях, и попробовал воссоздать это в современной клинической рамке. С пониманием нейрофизиологии. С правовой защитой. С возможностью добавления современных инструментов — телескопа, Psilocybe в правовом формате, постпроцессной интеграционной работы через AI-коуча. Это и есть тот синтез старого и нового, который я в брошюре про метод называл гибридностью. Не отказ от современной медицины в пользу древних практик. Не отказ от древних практик в пользу современной медицины. А сложение того и другого в новую целостность, которая больше любой из своих частей. Японскую историю я в последний раз перечитал — точнее, перебрал в памяти — за несколько дней до того, как мы вышли в первый шестидневный переход с моим созвучником-профессором. Я тогда понял, что я готов. Что у меня есть всё, что нужно — клинический опыт сорока лет, понимание правовой рамки, партнёр Барди с астрономической поддержкой, мой собственный сорт Psilocybe для тех случаев, где он будет уместен, и — самое главное — понимание структуры дня, унаследованное от древних традиций и подтверждённое одной японской историей семидесятых годов. В следующей песни я расскажу о самом этом первом шестидневном переходе. День за днём. Час за часом. Что мы делали. Что происходило с участниками. Что произошло со мной. Это будет, как я уже говорил, самая длинная и самая центральная песнь этой книги. К ней мы шли все предыдущие девять песен. Корона метода Vitamodo — это шестидневный переход. И я готов о нём наконец рассказать в полной форме. 13 Шестидневный переход Корона метода. Что происходит день за днём, час за часом, от первой встречи до завершения. Эта песнь — самая длинная в книге. Я предупреждал об этом ещё в восьмой. К ней мы шли через всю книгу. Без всего, что было написано раньше — звёзды детства, планетарий, ночная литургия и трапеза, сорок лет клиники, болота и Нидерланды, Барди и обсерватория, выведенный сорт, информативная тишина в консультации, японская гора Фудзи — без всего этого невозможно понять, что именно происходит в эти шесть дней. Каждая предыдущая песнь — это компонент. Шестидневный переход — это сборка всех компонентов в одно живое целое. И я хочу сразу честно сказать, что я могу и чего не могу в этой песни. Я могу описать структуру. Что мы делаем в первый день, во второй и так далее. Я могу описать механизмы. Что происходит в нервной системе участников на каждом этапе. Я могу описать клинические наблюдения. Что я видел у конкретных людей в конкретные моменты. Я не могу описать то, что в каждом конкретном переходе является уникальным. Каждая группа — другая. Каждый созвучник приносит своё. Каждый день погода и природа создают свой собственный контекст. Невозможно описать переход универсально, потому что он не универсален. Структура — общая. Содержание — каждый раз новое. Поэтому в этой песни я буду делать две вещи параллельно. Описывать общую структуру дня. И иллюстрировать её через тот первый переход, о котором я рассказывал в девятой песни — переход с моим созвучником-профессором и небольшой группой других участников, по дороге от Валенсии до Сантьяго-де-Компостела. Не весь маршрут целиком — он длиннее шести дней. Шестидневный переход проходит на одном из его участков, выбираемом мной для каждой конкретной группы. Маршрут может быть разный — Камино де Сантьяго имеет несколько направлений. Главное — шесть дней пешего пути с правильной структурой. Подготовительная фаза Прежде чем рассказывать про сами шесть дней, я должен сказать про то, что им предшествует. Потому что без правильной подготовительной фазы шестидневный переход либо не работает, либо может навредить. Подготовительная фаза занимает у меня в среднем три-четыре месяца с каждым потенциальным участником. Это не «подготовка к туристическому походу». Это полноценная клиническая работа. Что в неё входит. Полная диагностика. Не только психиатрическая — но также соматическая. Анализы крови с расширенным профилем. ЭКГ, при необходимости — Холтер. Состояние щитовидной железы. Гормональный профиль. Витамины и микроэлементы. Это нужно, чтобы исключить соматические причины психических проявлений и подготовить тело к серьёзной физической и психической нагрузке шести дней пешего пути. Восстановление гомеостаза, если требуется. Сон, питание, движение. Иногда — медикаментозная поддержка на этот период. Без восстановленной физиологии в переход идти нельзя — он будет тяжелее, чем нужно, и пользы даст меньше. Психообразование. Я объясняю каждому участнику, что такое мой метод, как работает шестидневный переход, какие механизмы будут задействованы, что он может пережить, что ему делать с этими переживаниями. Это не разовая лекция — это серия бесед в течение недель. Тренировка ходьбы. Это часто пропускают, но напрасно. Городской человек, который последние двадцать лет почти не ходил пешком больше получаса в день, не может сразу перейти на пять-семь часов ходьбы в день в течение шести дней. Тело должно быть подготовлено. За два-три месяца до перехода участник начинает ежедневно ходить — постепенно увеличивая время и расстояние. К моменту перехода он должен быть способен пройти двадцать-двадцать пять километров за день без серьёзного истощения. Психологическая подготовка. Это работа с ожиданиями. Я объясняю — не надо ждать чудес. Не надо ждать «просветления». Не надо ждать «трипа», если планируется применение Psilocybe. Надо идти открыто и наблюдать. Что произойдёт — то произойдёт. Каждый случай уникален. Юридическая подготовка. Согласие на участие. Информированное согласие по поводу всех компонентов программы. Согласование с моими партнёрами в правовой юрисдикции. Документирование всех аспектов протокола. Окончательный отбор. Не каждый, кто хочет, идёт. Я смотрю на готовность. На физическое состояние. На психологическую устойчивость. На совместимость с другими участниками группы — потому что в шести днях ходьбы с одной группой совместимость становится критическим фактором. Некоторым я говорю — пока не готовы, давайте сначала проработаем то-то и то-то, потом вернёмся к вопросу. Это иногда обижает людей. Но я не отступаю — лучше отложить, чем взять неподготовленного и навредить. Когда группа сформирована — обычно три-пять человек, не больше — мы согласуем даты. И за две недели до начала — последняя предварительная встреча, в которой я повторяю всё важное и отвечаю на любые последние вопросы. И — выход в путь. День первый. Знакомство и вход Первый день — это всегда день встречи. Все участники прилетают или приезжают в Валенсию или в другую согласованную начальную точку накануне вечером. Размещаются в простом отеле или в гостевом доме. Ужинаем вместе — это первая совместная трапеза. Уже за этим ужином я начинаю наблюдать. Кто как себя ведёт. Кто говорит много, кто молчит. У кого видна тревожность, у кого — наоборот, защитное оживление. Каждый участник приходит со своим состоянием — и в первые часы это состояние ещё очень близко к тому, что было в обычной жизни. Деловые заботы, семейные размышления, телефоны, которые ещё не сданы. Всё это видно. Я в этот вечер говорю мало. В основном слушаю. Делаю короткие наблюдения. Создаю общую атмосферу спокойствия. После ужина — я объявляю несколько простых правил. Завтра выходим рано — в шесть утра. Каждый должен быть готов. Телефоны сдаются мне завтра в семь утра — после завтрака. Багаж, кроме маленького рюкзака с самым необходимым, отправляется машиной по маршруту, и каждый вечер он будет у нас на месте ночёвки. С собой нести минимум — литр воды, лёгкий перекус, тёплая одежда на случай погоды, удобная обувь, аптечка с самым базовым. Перед сном — короткое общее молчание. Пять минут. Сесть в кружок, ничего не говорить, просто быть вместе. Я говорю участникам — это уже начало. С этого молчания начинается переход. Расходимся по комнатам. Первая ночь. День начинается в пять утра. Я встаю первым. Иду на кухню — там обычно местная хозяйка уже готовит завтрак для нашей группы. Я с ней здороваюсь. Часто это один и тот же гостевой дом, владельцев которого я знаю годами — мы выстроили с ними отношения, в которых они понимают, что моя группа — особая, и принимают нас с особым вниманием. Завтрак простой и сытный. Хлеб, сыр, яйца, фрукты, кофе или чай. Никаких излишеств. Никакого алкоголя — ни в этот день, ни вообще все шесть дней. В шесть утра участники собираются. В шесть тридцать — выходим в путь. Первый шаг. Я хочу остановиться на этом моменте — первом шаге. Потому что это важный момент, который я научился ценить. Когда группа делает первый шаг — это переход через порог. Внешне ничего особенного не происходит. Просто несколько человек выходят из ворот гостевого дома на дорогу. Но внутренне в каждом происходит сдвиг. Что-то понимается на уровне тела — что обратной дороги нет, что мы действительно идём, что эти шесть дней начались. У меня есть привычка — короткое благословение в этот момент. Не словесное, не молитвенное в формальном смысле. Просто внутреннее. Я останавливаюсь на пороге, пропускаю всех участников вперёд, и провожаю каждого внутренним пожеланием доброго пути. Это работа, которую делает мастер. Не объявляя её. Не объясняя её. Просто делая. И мы идём. Первые часы — мы идём в умеренном темпе. Я задаю темп. Не слишком быстро — иначе через два часа кто-то выдохнется. Не слишком медленно — иначе тело не войдёт в ритм. Где-то четыре-пять километров в час. Это естественный для здорового человека темп пешей ходьбы. Разговоры в первой половине первого дня — обычные. Кто откуда приехал. Чем занимается. Какое впечатление от местности. Никаких глубоких бесед — рано. Нервная система ещё не готова. Я в этой первой половине дня в основном иду молча. Иду в начале группы или в середине — наблюдаю за каждым. Кто как идёт. Кто устаёт быстрее. У кого видна неудобная обувь. Кто внутренне напряжён, а кто уже начинает расслабляться. Это всё клиническая работа, которую я веду непрерывно с первого до шестого дня. Только не в кабинете, а в движении. В середине дня — остановка на обед. Простое местное место. Сытная еда, опять без излишеств. Обычно час-полтора. Сидим, едим, разговариваем, отдыхаем. После обеда — снова в путь. Вторая половина дня — обычно более тихая. Тело уставает. Разговоры становятся реже. Каждый идёт со своими мыслями. Это нормально — это часть процесса. Не надо пытаться развлекать группу — пусть тишина работает. К вечеру — приходим в место ночёвки. Расстояние первого дня — обычно двадцать-двадцать два километра. Это нормальная дистанция для подготовленного человека. Ужин — это всегда событие. Я выбираю места ночёвки заранее, всегда там, где есть возможность настоящей трапезы. Не ресторан в обычном смысле. Семейная столовая в гостевом доме. Или маленький местный ресторанчик, в котором готовит хозяйка из своих ингредиентов. Стол накрыт по-домашнему. Никакой спешки. Свечи. Местное лёгкое вино для тех, кто пьёт — но в этом переходе мы алкоголь не пьём, я уже говорил. Ужин в первый день — это уже видимый сдвиг. Я наблюдаю за участниками — они уже не те, что были вечером накануне. Менее напряжены. Менее заняты внутренними деловыми разговорами. Больше присутствуют здесь, за этим столом. После ужина — короткая совместная встреча. Сидим в круг. Каждый говорит коротко — как прошёл первый день, что заметил в себе, что заметил в группе. Я задаю несколько уточняющих вопросов, но в основном слушаю. Это форма группового психотерапевтического сеанса, но без принудительной структуры. Кто хочет говорить — говорит. Кто хочет молчать — молчит. Через час расходимся. Спать ложатся рано — после двадцати с лишним километров ходьбы все устали. И я остаюсь один. Это важная часть моей работы как мастера. Я не сплю в первые часы после того, как группа расходится. Я остаюсь. Иногда пишу заметки — клинические наблюдения за каждым из участников за день. Иногда просто сижу. Это моя собственная фаза интеграции — обработка того, что я увидел за день. К полуночи — ложусь. Сплю четыре-пять часов. Меньше, чем обычно. Это часть моей собственной подготовки — лёгкая недосыпленность держит меня в более чутком состоянии, чем полноценный сон. Не на грани истощения — но в режиме, в котором моё восприятие более открыто. День второй. Выговаривание Второй день — это в моём наблюдении день выговаривания. Подъём опять рано. Завтрак. Выход в путь. Внешне — почти то же самое, что в первый день. Но что-то уже не то же самое. Я замечаю это в группе с первого часа второго дня. Участники начинают говорить иначе. Не о погоде, не о маршруте. Они начинают говорить о себе. Не сразу о глубоком — но уже не о поверхностном. Кто-то рассказывает историю из своей работы, которая давно его беспокоит. Кто-то говорит о сложных отношениях с близким человеком. Кто-то делится переживанием из прошлого, к которому он давно возвращался в голове, но никому не говорил. Это и есть выговаривание. Естественный, спонтанный, не вынужденный процесс, в котором человек начинает выкладывать наружу то, что он годами носил внутри. Почему это происходит во второй день? По нескольким причинам. Первая. Физическая усталость уменьшает защиты. Когда тело много работает — мозг направляет ресурсы на физическую координацию, и для поддержания привычных психических защит остаётся меньше энергии. Защиты ослабевают. Содержимое, которое они защищали, начинает выходить наружу. Вторая. Ритм ходьбы создаёт особое состояние. Лёгкий транс, в который входит мозг при длительной ритмичной ходьбе, освобождает речь от обычных социальных фильтров. Человек начинает говорить более прямо. Третья. Группа уже немного сформировалась. Первый день создал базовое доверие. Не глубокое — но достаточное, чтобы можно было начать выговариваться. И каждое выговаривание одного участника подтаскивает остальных к их собственному выговариванию. Моя роль во второй день — это очень внимательное, спокойное, тёплое слушание. Я не интерпретирую. Не даю советов. Не задаю клинических вопросов. Я просто слушаю. Иногда — короткими репликами поддерживаю говорящего. Иногда — небольшими уточняющими вопросами помогаю ему пойти глубже. Но в основном — я создаю пространство, в котором выговаривание может происходить. Это очень важно — что я не интерпретирую и не лечу в эти моменты. Если бы я начал работать со словесными формулировками участников клинически — это превратило бы переход в выездной кабинетный психотерапевтический сеанс. И весь смысл перехода исчез бы. Здесь не я лечу. Здесь дорога лечит, через меня как через посредника. В первой группе, о которой я рассказываю, второй день был особенно ярким. Мой созвучник-профессор, который казался очень закрытым в первый день, во второй день начал рассказывать о своих исследованиях в монастырях Тибета. Сначала фактически. Потом всё глубже. К концу второго дня он рассказал группе одну историю, которой никогда никому раньше не рассказывал — историю о том, как один из его учителей в Индии умер у него на руках, и какие переживания у него были в этот момент. Это была история, которую он носил в себе много лет, и которая прорвалась наружу именно во второй день ходьбы. Я выслушал. Не интерпретировал. Поблагодарил его за доверие, что он поделился этим с нами. И мы пошли дальше. Расстояние второго дня — то же, что в первый, около двадцати километров. Усталость накапливается, но управляема. К вечеру приходим в место ночёвки. Ужин. Снова групповая встреча, в которой каждый говорит, что заметил в себе за день. И — что важно — я начинаю в этот вечер вводить определённые объяснения. О том, что начнёт происходить в следующие дни. О механизмах. О том, что не надо бояться. Это первый этап моего объяснительного присутствия как мастера. Я даю участникам каркас, через который они будут понимать свои переживания дальше. День третий. Очищение и порог Третий день — это в моём наблюдении самый трудный из шести. С одной стороны — тело уже втянулось в режим. С другой стороны — психика входит в более серьёзную перестройку. Накопилась усталость. Социальные защиты, которые ещё работали в первый и второй день, к третьему дню разрыхляются глубоко. Содержимое, которое выходило наружу во второй день в форме выговаривания, к третьему дню начинает выходить в более глубокой форме — как переживания, как эмоции, иногда как слёзы. В третий день у участников часто бывают эмоциональные эпизоды. Не у всех. Но у многих. Кто-то заплачет на середине пути — без видимой внешней причины. Кто-то впадёт в задумчивость, из которой не сможет выйти несколько часов. Кто-то наоборот — окажется в состоянии очень глубокой ясности и спокойствия. Моя работа в третий день — это особое присутствие. Я держу группу. Я не позволяю никому остаться в эмоциональном эпизоде в одиночестве. Я держу темп ходьбы так, чтобы он соответствовал состоянию самого слабого в этот день участника — не самого сильного. Я делаю остановки чуть чаще обычного. И я начинаю в третий день более активно работать с группой как мастер. Не интерпретируя — но направляя. Объясняя, что то, что они переживают — нормально для этого этапа. Что не надо бояться, не надо подавлять, не надо ускорять. К концу третьего дня обычно происходит нечто, что я называю «прохождение порога». В каждой группе по-разному, но всегда что-то. У одной группы это было — общий момент тишины на закате, когда все участники одновременно замолчали и просто стояли, смотрели на закат над холмами. Никто не сговаривался. Просто — одновременно. И эта тишина продолжалась минут двадцать. И когда они вернулись в речь — это были уже другие люди. В первой группе — момент прохождения порога был связан с одним из участников, не моим созвучником-профессором, а другим. Он был военным в прошлом, прошёл через тяжёлые события несколько лет назад, у него был установленный ПТСР, с которым мы работали в предварительной фазе. К концу третьего дня он сел на камень на обочине и сказал — «я не могу идти дальше». Я сел рядом. Молчал. Минут пятнадцать просто сидели. Потом он начал говорить — медленно, через долгие паузы, не плача, но очень напряжённо. Он рассказал то, что никому не рассказывал — конкретный эпизод из его прошлого, который преследовал его в кошмарах годами. Когда он закончил говорить, мы ещё посидели. Потом он встал. И сказал — «теперь могу. Пойдёмте.» Мы пошли. И до конца перехода у него больше не было этой тяжести в той форме, в которой она была до этого момента. После перехода в течение последующих месяцев интеграционной работы — этот эпизод продолжал прорабатываться, но уже без той парализующей силы, которую он имел раньше. Это и был его порог. Каждый участник проходит свой порог в свой момент. Часто это третий день, иногда четвёртый. Но в каждом переходе у каждого участника, как правило, есть момент порога — и моя работа как мастера это распознать и быть рядом, когда он происходит. К вечеру третьего дня обычно вся группа уже сильно отличается от той, что вышла в путь два с половиной дня назад. Внешне это могут не сразу заметить, но внутренне — это уже другие люди. И вечером третьего дня — после ужина — у нас обычно происходит первое наблюдение через телескоп. Вечер третьего дня. Телескоп Барди или его коллега приезжают к месту нашей ночёвки в третий день. Привозят профессиональный телескоп — не любительский, а серьёзный инструмент. Устанавливают его в подходящем месте — обычно на открытом холме недалеко от гостевого дома, где темнее и видимость лучше. После ужина — мы выходим к телескопу. Это первое за переход внешнее событие, которое не вписано в обычный ритм ходьбы и трапезы. Что-то особенное. Барди (или его коллега) показывает участникам, через что они смотрят. Сначала — простые объекты. Луна, если она в подходящей фазе. Планеты. Что-то относительно близкое и эффектное. Это вход в наблюдение, разогрев. Потом — он переходит к более глубоким объектам. Звёздное скопление. Туманность. И в кульминации — далёкая галактика. Та же категория объекта, которую я впервые увидел в Молетай в тот вечер с Барди, о котором я рассказывал в шестой песни. Каждый участник по очереди подходит к окуляру. Смотрит. Барди или я объясняем тихим голосом — что это, на каком расстоянии, сколько лет шёл этот свет. И в каждом происходит то, что я в шестой песни описывал на своём примере. Узнавание. Чувство дома во вселенной. Перепрошивка масштаба бытия. Это центральное событие третьего дня. И один из главных терапевтических моментов всего перехода. Потому что после того, как ты увидел свет, шедший к тебе несколько миллионов лет, и почувствовал свою связь с этой далёкой галактикой — твои локальные проблемы получают новый масштаб. Они не исчезают. Но они занимают своё место. Маленькое место в огромной общей картине. В первой группе мой созвучник-профессор после наблюдения через телескоп долго стоял молча. Потом сказал мне тихо — «Андрис, я в монастырях провёл годы, искал именно это переживание. А оно было всё это время в любом телескопе. Спасибо.» Мы пошли назад в гостевой дом. Молча. Эта тишина после телескопа — священная. Я её не нарушаю никогда. День четвёртый. Готовность к более глубокому Четвёртый день — это в моём наблюдении день, когда мозг участников выходит на новое плато. Защиты разрыхлены. Усталость переросла в особое состояние, в котором тело движется почти автоматически, а сознание работает в более ясном режиме. Зеркальные нейроны — то, о чём я говорил несколько раз в этой книге — работают как высокоточное зеркало. Группа становится единым организмом. И четвёртый день — это день, в который у тех участников, которые подходят по клиническим критериям и прошли всю необходимую подготовку, возможно клубное разделение Psilocybe в правовой рамке. Я сразу хочу сказать — это бывает не в каждом переходе. И даже когда бывает — это бывает не для каждого участника. Только для тех, кому это клинически показано, кто дал информированное согласие, кто прошёл медицинскую оценку, и кому это применение действительно даст терапевтический результат, недостижимый другими средствами. Это всегда индивидуальное решение для каждого участника, согласованное в подготовительной фазе. И я не буду описывать сам сеанс детально. Я уже описывал в пятой песни два конкретных случая — отца, потерявшего сына, и женщины-логиста. Сеанс в шестидневном переходе устроен аналогично тем сеансам, только в групповой клубной форме, в правовой юрисдикции, с большей плотностью предшествующей подготовки благодаря трём дням пути. Скажу только структурный момент. Сеанс начинается во второй половине дня, после короткого послеобеденного отдыха. Он проходит в специально подготовленном помещении гостевого дома или в саду, если погода позволяет. Под моим личным наблюдением и наблюдением моих партнёров. Каждый участник, который участвует в сеансе, имеет рядом со мной или с одним из моих коллег индивидуальное сопровождение в течение всего времени действия. Продолжается сеанс примерно четыре-шесть часов основного действия плюс ещё несколько часов спуска. К поздней ночи — все участники в состоянии, в котором можно отойти ко сну. Ужин в этот день переносится на более позднее время и обычно очень лёгкий — для тех, кто участвовал в сеансе, и обычный — для тех, кто не участвовал. Сон в эту ночь — особый. Часто короткий, иногда прерывистый. Мозг продолжает работать и интегрировать переживания во сне. Это нормально. День пятый. Интеграция Пятый день — это день интеграции. Мы продолжаем идти. Темп немного снижен, потому что после четвёртого дня участники немного истощены — особенно те, кто участвовал в сеансе. Но мы идём. Движение продолжает делать свою работу. И в этот день начинается реальная интеграционная работа. Не просто выговаривание, как во второй день. И не прохождение порога, как в третий. А осмысление. Каждый участник начинает соединять то, что он пережил в первые четыре дня, с тем, чем он будет жить дальше. Я в пятый день более активен как мастер. Я начинаю в разговорах группы давать каркасы для понимания. Объяснять — что именно произошло на нейрофизиологическом уровне. Что значит то или иное переживание. Как это переживание трансформирует то-то и то-то в их обычной жизни. Как они смогут вернуться домой и не потерять то, что приобрели в этом переходе. В первой группе это был особенно мощный день. Мой созвучник-профессор был очень разговорчив — рассказывал о своих переживаниях в сеансе, о том, как они соединились с его многолетним опытом медитации, о том, что он впервые понял разницу между опытом медитации в монастырском контексте и опытом сакрального акта в клиническом контексте. Это было его профессиональное открытие, и я рад, что мне удалось ему помочь его сделать. Бывший военный, о котором я рассказывал в третьем дне, в пятый день говорил мало. Но я видел в нём другое качество тишины. Не та парализующая тишина, которая была у него в начале. А спокойная, наполненная, рабочая тишина. Тишина человека, который что-то важное понял о себе и теперь это переваривает. К вечеру пятого дня — снова ужин, снова групповая беседа. И снова, если погода позволяет, наблюдение через телескоп. Уже второе. На этот раз я предлагаю Барди показать что-нибудь другое — другая галактика, или туманность, или скопление звёзд. Что-то, что добавит к переживанию третьего дня новый слой. После наблюдения — спать ложатся рано. Завтра последний день. День шестой. Завершение и выход Шестой день — это день завершения. И это последний день, в который у нас есть ходьба. Расстояние шестого дня короче — обычно пятнадцать-восемнадцать километров. Темп более медленный. Меньше остановок, но более длинных. Группа уже не торопится никуда. Шестой день — это как медленный закат полнокровного дня. В шестой день я провожу с группой особую работу. Я разговариваю с каждым отдельно, в один на один, во время ходьбы. Это последние индивидуальные сессии в рамках перехода. Я слушаю — что каждый из них вынес. Что он будет делать с этим дальше. Какие конкретные шаги в своей обычной жизни он планирует. И я даю каждому конкретные рекомендации — что ему делать в первые недели и месяцы после возвращения. Эти индивидуальные сессии — это не клиническая работа в обычном смысле. Это, скорее, послеритуальные беседы. Передача того, что я знаю как мастер, в форме, которая будет полезна именно этому человеку. К вечеру шестого дня мы приходим в конечную точку перехода. Это всегда символическое место — собор, либо историческая церковь, либо особенное природное место, которое мы выбрали как финиш. В первой группе мы дошли до маленькой деревенской церкви на холме, с которой открывался вид на долину. Мы сели вокруг церкви — не внутри. Молчали. Минут двадцать. Потом я сказал каждому из них несколько слов. Простых, конкретных, индивидуальных. И мы пошли к месту ночёвки последнего раза. Прощальный ужин — это особый ужин. По-прежнему простой. Но в нём есть качество завершения. Хозяева гостевого дома, с которыми мы работаем годами, понимают это качество и накрывают стол с особым вниманием. Свечи. Местные блюда. И всё-таки никакого алкоголя — мы держим это правило до конца. За ужином — каждый говорит. Это последняя совместная встреча. Каждый формулирует — что главное он унёс из этих шести дней. Что он понял. Что он будет делать. Я слушаю молча. В конце — говорю несколько слов всей группе. О том, что они теперь — созвучники. О том, что они теперь несут в себе что-то, что было передано через этот переход. О том, что они вольны как угодно использовать это в своей жизни. И о том, что я благодарен им за то, что они доверили мне эти шесть дней своей жизни. После ужина — короткое финальное молчание. Я возвращаю всем телефоны. И участники постепенно расходятся по своим комнатам. Завтра утром — последний завтрак вместе. Прощания. Машины забирают каждого на ближайший аэропорт или железнодорожную станцию. Все возвращаются в свои города, страны, к своим жизням. Переход закончен. Но работа метода — только начинается. Послесловие к Одиннадцатой Я хочу закончить эту песнь несколькими словами о том, что происходит после перехода. Потому что без интеграционной фазы переход не работает. Я уже говорил это в брошюре про метод. Повторю и здесь — это критически важно. После возвращения участников в обычную жизнь — начинается шестимесячная фаза интеграции. В этой фазе каждый из них получает регулярную поддержку — через наш AI-коуч ежедневно, через индивидуальные онлайн-консультации со мной раз в две-три недели, через группу созвучников, которая остаётся в контакте по нашим каналам связи. Через шесть месяцев — большинство участников встречаются в укрепительной встрече, либо в одном из мест, где мы проводим переходы, либо онлайн в полноценном формате. Это уже не переход — это встреча, на которой мы видим, кто как продвинулся, что закрепилось, что требует ещё работы. И только после полного шестимесячного цикла интеграции — мы можем говорить, что переход дал свой полный эффект. Это и есть метод Vitamodo в своей коронной форме. Не просто шесть дней. А шестимесячный цикл, в котором шесть дней — это центральная сакральная фаза, а до и после неё — серьёзная клиническая работа. Об этом и многом другом, о том, как переход трансформирует жизнь его участников в долгосрочной перспективе, и о том, что я вижу в будущем метода Vitamodo — в следующих двух песнях. В Двенадцатой — о принципе гибридности, который я уже несколько раз упоминал, но который теперь, после описания самого перехода, можно раскрыть полностью. В Тринадцатой — завещание. И в последней, четырнадцатой — тишина. 14 Гибридность О том, почему я возвращаюсь обратно. И почему это не отступление, а сама суть метода. Эта песнь — короткая. Не потому, что тема маленькая. Тема как раз большая. А потому, что эта тема требует ясности, а не объёма. Иногда самые важные вещи говорятся коротко. Я уже несколько раз в этой книге упоминал слово гибридность как ключевое для моего метода. В четвёртой песни — когда говорил о клиническом зрении и о том, что научное и сакральное это одно. В шестой — когда говорил о Молетай и о том, что переживание oceanic feeling доступно и без вещества. В восьмой — когда излагал четыре уровня метода и говорил, что Vitamodo не выбирает между химическим и природным. В одиннадцатой — когда описывал шестидневный переход как сборку клинической, природной и сакральной работы в одно. Теперь — я хочу собрать это понимание в одно место и развернуть его до конца. Гибридность как принцип возникла в моей голове не сразу. Это был результат долгого наблюдения за тем, что не работает в других подходах. Я наблюдал классическую медицинскую психиатрию, в которой я сам работал десятилетиями. И видел — она хорошо лечит то, что она хорошо лечит. Острые психотические эпизоды. Тяжёлые депрессии. Острую тревогу. Биполярные обострения. С этим у современной психиатрии есть рабочие протоколы, и они дают результат. Я ни в коем случае не противопоставляю свой метод этой работе. Она нужна, и я ей сам занимаюсь. Но я видел также — классическая психиатрия не лечит то, чего она не лечит. Глубокую экзистенциальную боль, которая не укладывается в диагностические критерии. Затяжное горе, в котором препараты дают только частичное облегчение. Травматические рубцы, которые не пробиваются годами психотерапии. Хроническое чувство бессмысленности у людей, которые внешне успешны и которые формально не больны. Творческие блоки, которые разрушают людей искусства и науки. Для этих состояний у классической психиатрии нет рабочих протоколов. Есть отдельные техники, которые иногда помогают, иногда нет. Но систематического подхода — нет. И эти люди ходят от одного специалиста к другому, годами, иногда десятилетиями, не получая полного облегчения. Параллельно я наблюдал — есть другие подходы, не относящиеся к классической медицине. Восточные созерцательные традиции. Шаманские практики. Психоделические протоколы. Глубинная психотерапия в её юнгианских формах. Религиозные пути в их работающих, не институциональных формах. И эти подходы — для тех состояний, которые классическая психиатрия не лечит — иногда дают невероятные результаты. Я лично видел случаи, когда человек, который десять лет страдал затяжной депрессией, за один правильно проведённый сакральный акт получил освобождение, которое не давала никакая медицина. Но я видел и обратное. Я видел людей, которые ушли в эти альтернативные подходы целиком, отбросив классическую медицину как «материалистическую» или «бездуховную». И эти люди часто заканчивали плохо. Не получили помощи там, где она была доступна. Развили психические осложнения, которые требовали той самой классической психиатрии, от которой они отказались. Или просто — стали менее функциональными в обычной жизни, заперлись в свои духовные миры, потеряли связь с близкими. И я увидел — оба эти крайние варианта неработающие. Оба ведут к страданию, только по-разному. Классическая медицина в одиночку — это туннельное видение, которое игнорирует целые слои человеческого бытия. Альтернативные подходы в одиночку — это бегство от реальности в форму, которая часто оказывается эскапизмом, замаскированным под духовность. Работает — только сочетание. Гибрид. Я хочу сформулировать принцип гибридности максимально ясно. Гибридность — это не компромисс между двумя подходами. Это не «немного оттуда, немного отсюда». Это полноценное использование каждого подхода в той сфере, в которой он работает, плюс понимание, как эти сферы взаимодействуют. Когда у пациента острая психотическая симптоматика — работает классическая психиатрия. Антипсихотики, госпитализация при необходимости, стандартный протокол. Никакие сакральные акты здесь не помогут. Они могут только навредить. Когда у пациента стандартная депрессия — работает комбинация антидепрессантов, психотерапии и работы с гомеостазом. Это первые четыре уровня метода Vitamodo. Большинство пациентов выходят на стабильность через этот путь. Когда у пациента стандартная депрессия не отвечает на стандартное лечение в течение нескольких месяцев — тогда начинаются вопросы. Может быть, диагноз неточный. Может быть, есть сопутствующая патология. Может быть, не хватает работы с гомеостазом. Может быть, есть глубокий травматический рубец. Каждая из этих возможностей требует разной коррекции. И когда все стандартные коррекции уже сделаны, и пациент всё ещё не отвечает — тогда показан переход в сакральную фазу. Шестидневный переход. С возможностью применения Psilocybe в правовой рамке, если это клинически уместно. Это не первая линия лечения. Это инструмент для тех случаев, когда стандартные инструменты не сработали или дали недостаточный результат. Гибридность — это умение видеть, какой инструмент уместен в каком случае. И не использовать ни один инструмент там, где он не работает. Теперь — о другой грани гибридности. О ней я хочу сказать особенно ясно, потому что эта грань для меня лично была самым трудным открытием. Восточные созерцательные традиции — буддистская, в первую очередь, но не только — часто учат человека уходить в океан чистого сознания. Растворяться в нём. Видеть мир как иллюзию. Освобождаться от привязанностей. Жить в состоянии центра циклона, не вовлекаясь в мирские дела. Я уважаю эту традицию. Она дала человечеству невероятные практики и невероятных людей. Но я как клиницист в северной климатической и культурной зоне — я с ней расхожусь по одному фундаментальному пункту. Я расхожусь с тем, что уход в океан — это финальная цель. В моём понимании — это промежуточная цель, а не финальная. Финальная цель — это вернуться обратно. Из океана. В мирскую жизнь. И жить эту мирскую жизнь, обогащённый тем, что в океане было пережито. Это древняя дилемма, которая по-разному решалась в разных традициях. В буддизме есть концепция бодхисаттвы — того, кто достиг возможности уйти в нирвану, но добровольно остался в мире, чтобы помогать другим. В христианстве есть концепция деятельной любви — того, что духовная практика без её приложения к конкретным людям и делам неполноценна. В иудейской традиции есть тиккун олам — концепция исправления мира, в которой каждый отдельный человек участвует через свои конкретные дела. Все настоящие традиции пришли — независимо друг от друга — к одному и тому же пониманию. Уход в океан без возврата — это незавершённый путь. И именно это понимание я и заложил в свой метод. Шестидневный переход — это не уход. Это временный вход в более глубокий слой бытия, после которого участник возвращается домой. К своей работе. К своей семье. К своим обычным делам. Но возвращается обогащённым тем, что он пережил. И именно этот возврат — это самая трудная часть всего метода. Уйти в океан — относительно легко. Особенно с правильной поддержкой, в правильной рамке. А вернуться обратно и интегрировать океанский опыт в офисную жизнь, в семейные обязанности, в финансовые проблемы, в банальные разговоры с банальными людьми — это работа, которая занимает месяцы и годы. И именно поэтому в моём методе шестимесячная интеграционная фаза после перехода — это не дополнение. Это половина метода. Может быть, более важная половина, чем сами шесть дней. Я хочу здесь сказать ещё одну вещь, которая лично меня беспокоит, когда я смотрю на современное движение психоделической терапии в мире. Я вижу, что многие из моих коллег, работающих в этой области в разных юрисдикциях, делают акцент на самом психоделическом опыте. На том, что происходит в час или шесть часов действия вещества. На том, какие переживания пациент пережил. На том, какие инсайты он получил. И часто — недооценивают то, что я считаю критически важным. Они недооценивают подготовительную фазу — то, что должно быть до. И они недооценивают интеграционную фазу — то, что должно быть после. В моём понимании — психоделический опыт сам по себе это, может быть, десять процентов всей работы. Подготовительная фаза — это тридцать процентов. Интеграционная фаза — это шестьдесят процентов. Без подготовительной фазы — психоделический опыт может быть травматическим, дезориентирующим, или просто бесполезным. Без интеграционной фазы — психоделический опыт остаётся ярким воспоминанием, которое через несколько недель блекнет и не оставляет устойчивого следа. И гибридность здесь означает — не делать акцент только на самом опыте. А выстраивать полноценную клиническую дугу, в которой опыт занимает своё центральное, но не единственное место. Это, кстати, одна из главных причин, по которым я считаю, что коммерческие подходы к psilocybin-therapy, которые сейчас активно развиваются в нескольких юрисдикциях, в большинстве случаев не дадут устойчивых результатов. Они оптимизированы на сам сеанс. На то, чтобы провести одну ночь работы с пациентом и получить за это оплату. На подготовку и интеграцию — времени и ресурсов выделяется недостаточно. И через несколько лет, я думаю, мы увидим разочарование в этих подходах, и понимание, что без полноценной клинической дуги они не работают. В моём методе — клиническая дуга всегда полная. Это и есть гибридность. Ещё одна грань гибридности — это работа с временем. Я уже несколько раз в этой книге говорил, что в моей жизни четыре недели обычной интенсивной работы чередуются с шестью днями паломнического пути. Это циклический ритм, который у меня сложился, и который я считаю критически важным для длительной устойчивой работы. Это тоже гибридность. Я не ухожу в путь насовсем. Я работаю четыре недели, потом иду шесть дней, потом возвращаюсь работать ещё четыре недели. Это циклы дыхания. Вдох — выдох. Накопление — отдача. Сжатие — расширение. Без выдоха не бывает вдоха. Без отдачи не бывает накопления. Без расширения не бывает сжатия. Это базовый физиологический закон, который работает на всех уровнях — от лёгких, в которые нельзя вдыхать без выдыхания, до целой жизни, в которой нельзя только давать или только брать. И я в этом цикле живу несколько лет. И я вижу, что этот ритм даёт мне возможность работать на максимальной отдаче в фазе работы — потому что я знаю, что впереди будет фаза перехода. И давать в переходе всё, что у меня есть — потому что я знаю, что после перехода будет фаза работы, в которой я смогу восстановиться. Это и есть гибридная жизнь. Не выбор между активным и созерцательным. А ритмичное чередование того и другого. И этому ритму я предлагаю учиться моим созвучникам. Не сразу шестидневный переход раз в месяц — это нереалистично для большинства людей. Но какие-то более скромные циклы перехода и возврата — это доступно каждому, кто понимает принцип. Я хочу закончить эту песнь возвратом к самому слову — гибридность. Слово это в современной речи имеет несколько негативных коннотаций. Гибридный автомобиль — это компромисс между двумя технологиями, ни одна из которых не работает в полной мере. Гибридное обучение — это часто означает, что и онлайн, и оффлайн форматы не используются полноценно. Гибридная война — это вообще скверная вещь. Я использую это слово в другом смысле. В смысле, который ближе к биологическому понятию — когда два разных, изначально несовместимых начала, соединяясь, дают нечто новое, что больше каждого из них по отдельности. Так возникают гибридные сорта растений, которые сильнее и плодовитее каждого из родительских сортов. Так возникают новые культурные формы, которые впитывают лучшее из соединяющихся источников. В этом смысле метод Vitamodo — это гибрид. Гибрид классической западной психиатрии с восточными созерцательными традициями. Гибрид доказательной медицины с сакральной практикой. Гибрид клинической работы в кабинете с паломническим путём по дороге. Каждый из родительских компонентов — мощный сам по себе. Соединённые правильно — они дают нечто, что превышает их по отдельности. И именно эта превышающая комбинация — это то, что я хочу передать моим созвучникам как наследие. Не одну сторону. Не другую сторону. А именно гибрид, в котором всё работает вместе. В Тринадцатой — завещание. О том, что я хочу передать тем, кто пойдёт после меня. И о том, какие условия нужно сохранить, чтобы метод продолжил работать, когда меня уже не будет в его проведении. В Последней — тишина. Без аргументов. Без объяснений. Только свет. 15 Завещание О том, что я хочу передать тем, кто пойдёт после меня. И о том, какие условия должны сохраниться, чтобы метод продолжил работать. Эта песнь — личная. Самая личная во всей книге. Я писал её несколько раз в голове, и каждый раз останавливался, потому что не находил правильного тона. Слишком торжественно — фальшь. Слишком буднично — недостаточно. Слишком эмоционально — отвлекает от сути. Слишком сухо — теряется человеческое. И я решил — буду писать так, как пишется. Без особой постановки. Просто как разговор с теми, кто будет нести метод дальше. Я не вечен. Никто не вечен. Когда я писал брошюру про динамический коучинг, я уже включил в неё короткое личное обращение, в котором сказал — когда меня не будет, метод останется. Я хочу здесь, в этой книге, в этой песни, развернуть это утверждение во всю полноту. Сказать конкретно, что должно остаться, кому, на каких условиях. Это и есть завещание. Прежде всего — кому я это пишу. Я пишу это моим созвучникам. Тем, кто прошёл со мной шестидневный переход или несколько переходов. Тем, кто работает в моём методе как помощники, ассистенты, партнёры. Тем, кто разделил со мной достаточно опыта, чтобы я мог им доверить продолжение. И тем, кого я лично знаю, и о ком знаю, что они способны нести это дальше. Я не пишу это широкой публике. Не потому, что я скрытен. А потому, что массовая передача метода невозможна — он передаётся через прямую работу, не через объявления. Я не пишу это институциям. Метод Vitamodo — не институциональный продукт. Он живёт в живых людях. Когда живые люди умирают — метод либо переходит к другим живым людям, либо умирает с ними. Институции его не сохранят. Так устроены настоящие традиции передачи знания. Так было всегда. И я не пишу это коммерческим организациям. Хотя я понимаю, что метод имеет коммерческий потенциал, и хотя я сам в коммерческой форме им занимался — я не хочу, чтобы он после меня превратился в коммерческий продукт в руках людей, которым важнее доходы, чем результат для пациентов. Это исказит метод до полной непригодности. Так что — это для созвучников. Лично. Что я хочу, чтобы вы знали. Первое. Метод Vitamodo — это не моя собственность. Я уже говорил это в восьмой песни. Я не считаю себя автором метода в обычном смысле. Я считаю себя переписчиком. Тем, через кого этот метод сложился в нашу историческую эпоху. И поэтому я не оставляю никаких юридических прав на метод никому. Метод — общий. Принадлежит каждому, кто его понимает и применяет. Те юридические защиты, которые сейчас существуют — товарный знак Vitamodo, права на конкретные книги и материалы, лицензии на использование AI-коуча — это технические защиты от использования моего имени в недобросовестных целях. Не защита метода. Метод не защищается. Он передаётся. После моего ухода юридические права на товарный знак и материалы перейдут к тем, кого я укажу в своём завещании в обычной правовой форме. Эти люди будут управлять торговой маркой и не позволять её использовать недобросовестно. Но они не будут собственниками метода. Они будут хранителями знака. Это разные функции. Второе. Корону метода — шестидневный переход — пока никто кроме меня не проводил в одиночку. Я проводил его с напарниками, с ассистентами, с моими ближайшими созвучниками. Но все эти переходы шли под моим личным ведением. Когда я больше не смогу проводить переходы лично — у созвучников будет выбор. Либо те из них, кто к этому готов, начнут проводить переходы самостоятельно. Либо — если никто не готов — переходы прекратятся. Я склоняюсь к тому, что несколько созвучников к этому будут готовы. Я уже сейчас, в моих текущих переходах, постепенно делегирую им всё больше ответственности. Кто-то из них уже сейчас проводит свои собственные участки. И с каждым переходом — они учатся всё большему. Но я хочу сказать ясно — каждый из них может проводить переход только тогда, когда он лично решит, что готов. Не по моему назначению. Не по чьему-то постановлению. По собственному внутреннему знанию. И никто не должен на них давить — ни группа созвучников, ни внешние пациенты, ни коммерческие интересы. Только их собственное знание о собственной готовности. И ещё — те созвучники, которые будут проводить переходы после меня — они будут делать это в своём стиле. Не в моём. Каждый из них принесёт что-то своё. Это нормально. Это даже желательно. Метод должен жить и развиваться. Если он будет только повторением того, что делал я, — он скоро умрёт от исчерпания. Если он будет развиваться через собственные интерпретации новых ведущих — он будет жить и расти. Главное — чтобы новые ведущие сохранили принципы. Принципы я перечислю чуть ниже. Стиль — каждый сам. Третье. Об AI-коуче. Это особая тема, потому что AI-коуч — это часть метода, которая в принципе может работать без меня уже сейчас. И будет работать после меня, если за ним будет правильный гейткипер. Я в брошюре про динамический коучинг говорил, что я лично являюсь гейткипером базы знаний. Когда меня не будет — гейткипером должен стать другой человек. Это должен быть врач — психиатр или с близкой специальностью — с достаточным клиническим опытом, чтобы оценивать качество ответов AI-коуча. И с достаточной включённостью в метод, чтобы понимать его философию. Я уже думаю о том, кого назначить на эту роль. У меня есть кандидаты. Я не буду их сейчас называть — это вопрос, который будет решаться в правовой форме. Но я хочу, чтобы созвучники знали — этот вопрос для меня не открытый. Он решается. И я хочу, чтобы AI-коуч продолжал работать после меня. Не потому, что я хочу, чтобы моё имя продолжало звучать. А потому, что это работающий инструмент для большого числа людей, и было бы жалко его потерять. Он будет продолжать работать. С новым гейткипером. На той же базе знаний, которую мы создали. С тем же набором ценностей. Четвёртое. О книгах, семинарах, стримах. Это материал, который я создавал на протяжении многих лет, и который доступен в моём магазине и на канале. После меня — этот материал должен остаться доступен. Не уйти за платный доступ, который бы стоил так дорого, что обычные пациенты не могли бы получить. Я хочу, чтобы основная часть этого материала осталась в той же ценовой категории, в которой она сейчас. Доступной. Не бесплатной — у меня нет иллюзий о бесплатных вещах, они часто не ценятся — но доступной. Чтобы человек, у которого депрессия и который ищет помощь, мог получить мою книгу за разумные деньги. Чтобы он мог посмотреть мой семинар. Чтобы он мог пользоваться AI-коучем за разумную плату, как сейчас. Это часть моего обещания тем людям, которые мне доверились. Я не превращу мой материал в эксклюзивный продукт для богатых. Я хочу, чтобы он оставался работающим инструментом для тех, кому он нужен. Пятое. О партнёрах. У меня сложился небольшой круг профессиональных партнёров, которые работают со мной в разных аспектах метода. Барди и его коллеги — астрономическая часть. Мои партнёры в правовых юрисдикциях, где проводятся клубные сеансы. Мои технические партнёры по AI-коучу. Несколько врачей-коллег, которые работают со мной над клинической частью. Эти партнёрства — это живые отношения, не институциональные. После меня — каждый из этих партнёров будет иметь право решать, продолжать ли он работу с моими преемниками или нет. Я не могу и не хочу никого обязывать. Но я хочу, чтобы созвучники знали, что эти партнёрства — ценный ресурс. И что их нужно беречь, а не воспринимать как должное. Теперь — принципы метода, которые я прошу сохранить. Это то, без чего метод перестаёт быть собой. Первый принцип — клиническая основа. Метод Vitamodo — это медицина. Не «духовная практика». Не «коучинг» в популярном смысле. Не «трансформационная программа». Медицина. С полной клинической ответственностью. С полной диагностикой. С полным учётом противопоказаний. С полной интеграцией с обычной медицинской помощью. Те, кто будет вести метод после меня, должны иметь медицинское образование или работать в тесном партнёрстве с врачами. Сакральная часть метода — корона — не отменяет клинической основы. Она добавляется к ней. И только при наличии правильной клинической основы корона имеет смысл. Если кто-то после меня попытается развивать метод без клинической основы — превращая его в «духовное путешествие» или «коучинговую программу» — он перестанет быть методом Vitamodo. Он станет чем-то другим. Может быть, тоже полезным. Но другим. Второй принцип — правовая защита. Все компоненты метода должны проводиться в полном соответствии с законами тех юрисдикций, в которых они проводятся. Это касается особенно работы с Psilocybe в клубном формате. Эта работа должна вестись только в тех странах и в тех правовых рамках, где она разрешена. Я никому из созвучников не передаю права нарушать законы. Если в какой-то стране Psilocybe криминализирован — соответствующая часть метода в этой стране не проводится. Точка. Без исключений. Те, кто захочет работать в зонах с правовыми ограничениями, должны либо перенести свою работу в зоны без таких ограничений, либо отказаться от соответствующих компонентов метода. Это не предмет переговоров. Это базовое условие. Третий принцип — индивидуализация. Каждый пациент уникален. Каждый случай требует своего подхода. Никакая схема не работает универсально. Любая попытка автоматизировать метод, сделать его конвейерным, применять одну и ту же схему ко всем — приведёт к неудачам и причинит вред пациентам. Метод Vitamodo — это всегда индивидуальная работа. Даже когда работа идёт в группе из нескольких человек — это работа с каждым в отдельности, в контексте группы. Если кто-то начнёт массово применять метод по конвейерной схеме — он его исказит до полной непригодности. Четвёртый принцип — длинная клиническая дуга. Я уже несколько раз говорил — метод включает подготовительную фазу, основную фазу и интеграционную фазу. Все три обязательны. Никакие сокращения не допустимы. Особенно нельзя сокращать интеграционную фазу. Это самая частая ошибка, которую делают коммерческие операторы в смежных сферах — они продают сам сеанс, а интеграцию оставляют пациенту самостоятельно. В моём методе так нельзя. Шестимесячная интеграционная фаза — это не дополнение, это часть метода. Пятый принцип — гейткипер. В каждой работающей версии метода должен быть человек, который отвечает за качество. Который видит общую картину. Который не позволяет дрейфовать в сторону халтуры или коммерциализации. Сейчас это я. После меня — это будет кто-то другой. Но кто-то — должен быть. Без гейткипера метод за несколько лет деградирует. Это закон любой сложной системы — без человека, который держит её целостность, она разрушается. Я прошу созвучников после меня обеспечить, чтобы гейткипер всегда был. И чтобы он имел реальные полномочия — не формальные, а реальные. Шестой принцип — отказ от культа личности. Это я хочу сказать особенно ясно. Я не хочу, чтобы после меня создавался культ моей личности. Никаких портретов в местах, где проводятся переходы. Никаких цитат «по Андрису Саулитису» как сакральных формул. Никаких «учеников Андриса Саулитиса» как почётного звания. Это создаст ровно ту патологию, против которой я всю жизнь предостерегал — иерархическая структура с гуру на вершине и адептами внизу. Это не метод Vitamodo. Это секта. Метод Vitamodo — горизонтален. Все созвучники равны. Я был и есть один из них, не выше других, просто с определённой исторической ролью переписчика. После меня — все остаются равными. Кто-то более опытный, кто-то менее, но равные по достоинству и по праву голоса. Если после меня попытаются построить иерархию с моим именем во главе — это будет искажение метода. Я прошу созвучников этому сопротивляться. Седьмой принцип — открытость к развитию. Метод не должен застывать в той форме, в которой он сложился у меня. Жизнь меняется. Появляются новые научные открытия. Появляются новые правовые рамки. Появляются новые технологии — например, AI-коуч появился в моё время, но через десять-двадцать лет появится что-то ещё, чего я сейчас не могу предвидеть. Метод должен включать всё это новое. Постепенно, осторожно, с проверкой — но включать. Иначе он устареет и перестанет помогать людям. Я разрешаю своим созвучникам менять метод. Добавлять новое. Иногда — отказываться от старого, если оно перестало работать. Сохраняя принципы — но обновляя их применение. Это и есть живая традиция. В отличие от мёртвой. И теперь — самое личное. То, что не правила и не принципы. То, что просто личная просьба. Дорогие созвучники. Если вы это читаете и вы меня знали лично, — я хочу, чтобы вы знали, что вы были одной из главных радостей моей профессиональной жизни. Может быть — главной. Когда я начинал свой профессиональный путь сорок лет назад — я не предполагал, что у меня сложится круг таких людей вокруг меня. Я предполагал — обычную врачебную карьеру. Кабинет, пациенты, отчёты, конференции. Это была хорошая карьера, я её уважаю. Но она была — обычной. То, что произошло на самом деле — это совсем другое. Это формирование круга людей, которые понимают друг друга на тонком уровне. Которые могут работать вместе на глубинных темах человеческого бытия. Которые становятся друг другу — без всяких официальных формулировок — чем-то вроде семьи. Профессиональной семьи. Семьи по выбору, не по крови. И каждый из вас в эту семью вносит что-то своё. Барди — звёзды и литовское глубокое знание астрономии. Мой созвучник-профессор, имени которого я не называю — глубинное знание восточных традиций и западной академической психологии. Другой созвучник, бывший военный — невероятное мужество в работе с собственной травмой и способность помогать другим, прошедшим через подобное. Третья — практический опыт многих лет работы с пациентами, который дополнил мой опыт. И так далее. Каждый — свой вклад. Без вас не было бы того метода, который сложился. Я был бы средним психиатром, написавшим несколько книг и ушедшим в пенсию. Это вы сделали из меня того, кем я стал. Через ваши вопросы, через ваше слушание, через ваши собственные открытия, которые вы делились со мной. Спасибо. Не как формула. По-настоящему. И — я хочу, чтобы вы продолжали эту работу друг с другом, когда меня не будет. Не как ученики покойного учителя. А как круг друзей, который потерял одного из своих, и продолжает жить, нести то, что они вместе нажили. И — я хочу, чтобы вы принимали в этот круг новых. Тех, кто будет приходить, узнавать себя как созвучников, и хотеть присоединиться. Принимайте. Не сразу — после долгой проверки. Но принимайте. Круг должен жить и расти. И — я хочу, чтобы вы не печалились слишком долго, когда меня не будет. Печаль естественна, но она не должна стать домом. У вас есть жизнь, и эта жизнь требует от вас вашего полного присутствия. Вспоминайте меня иногда. Пусть моё имя возникает у вас в памяти, когда вы видите звёзды, или когда вы идёте по дороге, или когда вы садитесь за хорошую трапезу с близкими. Этого достаточно. И не делайте из меня икону. Я был человек. С достоинствами и недостатками, как любой. Любите меня как человека, не как символ. 16 Тишина Звёзды над латгальской деревней. Купол планетария. Окно храма в ночь перед Рождеством. Холодец из угря. Болото под Ригой. Слёзы женщины, которая разучилась плакать. Отец, услышавший своего сына через миллион вёрст. Барди у телескопа. Маленький клочок тумана — другая галактика. Свой выведенный сорт в моей руке. Тишина в консультации с профессором. Гора Фудзи в чужой стране. Дорога. Шесть дней. Группа. Я с ними. Возврат.