[] [ЗВЁЗДЫ ГРИБЫ ПУТЬ] 1 Как сделана эта книга. Прочтите первое Эта книга — другое. Не брошюра. Не руководство. Не инструкция. Это лебединая песнь. И это корона метода Vitamodo — та часть, которая выше клинической работы, выше психообразования, выше динамического коучинга. Это то, к чему всё остальное вело сорок лет. Я надиктовал её в одном из самых высоких состояний моей жизни. Не в кабинете, не за компьютером. На ходу, на дыхании, в моменте, когда складывалось всё — детство, посвящение, клиника, звёзды, путь. Искусственный интеллект помог собрать это в порядок, развернуть мои надиктовки в полный текст, сохранить все нюансы, все полутона, все тонкие указания. Но голос — мой. Интенция — моя. Каждое слово прошло через меня. Истории, которые здесь есть — реальные. Но имена, места и даты сознательно туманны. Это сделано не для того, чтобы что-то скрыть. Это сделано для того, чтобы защитить тех, кто доверил мне свои пути. Те, кто понимают — поймут. Те, кто не должны понимать — пройдут мимо, и это правильно. Эта книга — не для широкой аудитории. Это для созвучников. Это слово я выбрал не случайно. Созвучник — это не друг, не родственник, не ученик. Это тот, кто несёт со мной один огонь. Огонь маяка психического здоровья. Огонь видения, что страдания людей могут уходить. Если ты дочитал до этой строки и узнал себя как созвучника — продолжай. Эта книга для тебя. Если узнал не до конца — тоже продолжай. Созвучность не объявляется. Она открывается. А теперь — к делу. — Андрис Саулитис, MD Психиатр. Метод Vitamodo. 2 Несколько слов перед началом В этой книге я буду говорить о вещах, которые в общественном пространстве обсуждаются редко и часто искажённо. О сакральных грибах. О ночных молитвах. О посвящениях. О любви и оргазме. О звёздах и о пути. О том, как клиническая психиатрия встречается с философией Будды, с христианской традицией, с астрономией и с собственным телом одного врача. Поэтому несколько вещей нужно сказать прямо в начале. Первое. Эта книга — не призыв к самостоятельному эксперименту. Не инструкция к употреблению. Не пропаганда. Это описание клинического метода, который проводится мной лично в юрисдикциях, где это разрешено законом, в формате клубного разделения с моими ближайшими созвучниками. Если вы хотите пройти переход — вы пишете мне и идёте со мной. Самостоятельно — нет. Это медицинский протокол, а не туристический маршрут. Второе. Если вы в острой кризисной ситуации, в депрессии, в тревоге, в зависимости — закройте эту книгу и откройте те, что про вашу боль. Эта книга — не про выход из боли. Эта книга — про то, что есть после выхода. Эта подождёт. Боль — нет. Третье. Если у вас есть психотические эпизоды в анамнезе, биполярное расстройство, шизофрения, эпилепсия, тяжёлые сердечные заболевания — этот метод не для вас. Никакой обиды. Просто другая физиология. Будут другие пути, и я расскажу о них в других книгах. Четвёртое. Эта книга — для созвучников. Если по ходу чтения вы поймёте, что это не ваш регистр, не ваш язык, не ваш путь — закройте без сожаления. И это будет правильно. Книга найдёт своих. А теперь начинаем. 3 Звёзды в деревне О первом видении космоса, которое я не понял в моменте, но которое определило всё. Я начну с того, что было задолго до медицинского института. Задолго до клинической практики. Задолго до того, как я стал врачом, психиатром, основателем метода. Я начну с зимы в латвийской деревне. Мне было шесть или семь лет. Может быть восемь — точная дата не важна, важно состояние возраста. Это был тот момент в детстве, когда мозг ещё не закрыт, когда фильтры между тобой и миром ещё не построены, когда любое впечатление входит напрямую и записывается в нейропластичность на самом глубоком уровне. Психиатрически это очень узкое окно. Оно открывается примерно к шести годам и начинает закрываться к двенадцати. То, что попадает в этот промежуток — остаётся на всю жизнь. И определяет программу человека. В мою программу тогда попали звёзды. Это была деревня, в которой не было электричества. Точнее, оно было, но в очень ограниченной форме — одна лампочка в избе, всё остальное темнота. И когда мы выходили вечером — это была настоящая темнота. Не темнота города, где даже ночью где-то горит фонарь, где-то моргает реклама, где-то едет машина. Это была темнота, которую современный городской человек уже не знает. Темнота, в которой глаз перестаёт работать на световом сигнале и переходит на другой режим. На режим звёздного света. Современные астрофизики говорят об этом явлении словами «световое загрязнение». Это термин, который появился совсем недавно, потому что только сейчас стало понятно, что мы потеряли, накрыв планету искусственным светом. Мы потеряли возможность видеть небо так, как его видели все люди до нас в течение тысяч поколений. Звёзды над городом — это десятки точек. Звёзды над деревней без света — это тысячи. Это не количественная разница. Это качественная. И вот мы выходили — брат и я, и отец. Брат старше меня на несколько лет, отец взрослый, понимающий, спокойный. И мы выходили
световом сигнале и переходит на другой режим. На режим звёздного света. Современные астрофизики говорят об этом явлении словами «световое загрязнение». Это термин, который появился совсем недавно, потому что только сейчас стало понятно, что мы потеряли, накрыв планету искусственным светом. Мы потеряли возможность видеть небо так, как его видели все люди до нас в течение тысяч поколений. Звёзды над городом — это десятки точек. Звёзды над деревней без света — это тысячи. Это не количественная разница. Это качественная. И вот мы выходили — брат и я, и отец. Брат старше меня на несколько лет, отец взрослый, понимающий, спокойный. И мы выходили на снег. Был декабрь, может быть начало января — то, что у нас называется глубокой зимой. Минус пятнадцать или двадцать. Снег скрипел под валенками. Воздух был такой, какой бывает только в очень морозную ночь — сухой, чистый, без единой пылинки. Когда дышишь — кажется, что лёгкие промывает изнутри. И тишина. Тишина, которую городской человек тоже уже не знает. И небо. Небо в такую ночь не висит над головой. Оно опускается. Я помню это очень точно — оно опускается до того уровня, что кажется, можно протянуть руку и коснуться. Это, конечно, оптическая иллюзия, но иллюзия эта основана на реальном физическом феномене. Когда воздух кристально чист, рефракция другая. Звёзды кажутся ближе. Их кажется больше. Они становятся объёмными — видно, какая ближе, какая дальше. И вот я стою. Маленький мальчик. И смотрю на это небо. А рядом — брат и отец. И они между собой переговариваются. «Вот Большая Медведица. Вот Малая. Видишь, как ковш повёрнут. Вот Полярная. По ней находят север. Вот Кассиопея. А вот, посмотри — это Орион, видишь пояс из трёх звёзд?» Я слушал. Я не понимал. Я был слишком маленький, чтобы понять астрономию. Но я понял что-то другое. Я понял, что они видят то, чего я ещё не вижу. Что в этих точках света для них есть порядок, имена, истории, связи. Что это не просто красиво — это система. Это карта. Что небо — это не хаос светящихся точек, а упорядоченное, познаваемое, доступное знание. Доступное человеку, если он научится смотреть. Это было первое моё впечатление о том, что мир познаваем. О том, что в красоте есть структура. О том, что взрослые знают что-то, что мне ещё предстоит узнать, и это знание — настоящее. Не выдуманное, не фантазия. Точное знание о реальной вселенной. Сейчас, оглядываясь назад через шестьдесят лет, я понимаю — это был момент, когда во мне сформировалось то, что я потом буду называть «научным сердцем». Не научный ум — ум формируется позже, в школе, в институте. А именно сердце. Способность чувствовать, что наука и красота — это одно. Что точное знание — это не сухость, а наоборот, это поэзия высшего порядка. Что когда мы называем звёзды и понимаем их движение — мы не уменьшаем их магию, а наоборот, увеличиваем. Потому что теперь мы не просто видим красивые точки — мы видим живой механизм космоса, и магия становится в тысячу раз глубже. Это очень важная вещь, и я хочу остановиться здесь. Потому что многие современные люди живут с ложной дилеммой: либо наука и тогда мир «расколдован», либо магия и тогда наука «отнимает чудо». Это ложная дилемма. Это западня мышления, в которую загнали человечество какие-то очень несчастливые философы прошлых веков. Настоящая наука не отнимает чудо. Настоящая наука его углубляет. Я узнал это в шесть лет на снегу под латвийскими звёздами, ещё не зная слова «наука». И это знание стало фундаментом всего, что я делал потом. Каждый раз, когда я в клинической работе встречался с пациентом и должен был выбрать между «холодной точностью диагноза» и «человеческим теплом» — я знал, что это ложный выбор. Точность и тепло — это одно. Точность — это и есть тепло. Только точный диагноз позволяет действительно помочь. Только точное понимание механизма позволяет действительно сострадать. Размытое «жалею тебя без понимания того, что с тобой» — это не сострадание. Это самоутверждение жалостливого над страдающим. Так что первое, что мне дала зима в латвийской деревне — это интуицию того, что научное и сакральное не противопоставлены. Они одно. И всё, что я делал потом, было раскрытием этой интуиции. Сорок лет психиатрии, тысячи пациентов, метод Vitamodo, динамический коучинг, грибы, звёзды, путь — всё это одна линия, начавшаяся под звёздами в той деревне. Второе, что мне дала та ночь — это собственно отношения со звёздами. Не астрономическое знание. Это пришло позже. А именно отношения. Чувство близости с небом. Понимание, что небо — это не «там, далеко», а «здесь, рядом, со мной». Это потом стало основой того, что я в этой книге назову «домом во вселенной». Психическое здоровье — это и есть, в конечном счёте, чувство дома во вселенной. Чувство, что ты не выброшен, не одинок, не случаен. Что вселенная — твой дом. И что в ней есть порядок, который тебя поддерживает. Дети в той деревне это знали без книг. Без терапевтов. Просто потому, что вселенная физически опускалась им на плечи каждую зимнюю ночь.
со звёздами. Не астрономическое знание. Это пришло позже. А именно отношения. Чувство близости с небом. Понимание, что небо — это не «там, далеко», а «здесь, рядом, со мной». Это потом стало основой того, что я в этой книге назову «домом во вселенной». Психическое здоровье — это и есть, в конечном счёте, чувство дома во вселенной. Чувство, что ты не выброшен, не одинок, не случаен. Что вселенная — твой дом. И что в ней есть порядок, который тебя поддерживает. Дети в той деревне это знали без книг. Без терапевтов. Просто потому, что вселенная физически опускалась им на плечи каждую зимнюю ночь. Современные дети этого не знают, потому что физически не видят. И отсюда — огромный пласт современных психических расстройств, корень которых не в детстве, не в родителях, не в социуме. А в потере неба. В простой буквальной потере доступа к звёздам. Когда я это понял в зрелом возрасте — я понял, что любой настоящий метод восстановления человека должен включать возвращение неба. Не как метафоры. Буквально. Вывести человека из города. Положить на снег под звёзды или на траву под Млечный Путь. И ничего не говорить. Просто дать смотреть. Это терапия первичного уровня — глубже неё нет. И это уже в той зимней ночи в латвийской деревне было заложено. Хотя я тогда не знал ни одного слова про терапию, про нейропластичность, про дофамин. Я знал только одно — мне хорошо. Я дома. Я часть чего-то большого, доброго, точного. И ещё одна деталь, которая мне сейчас кажется ключевой. Я был не один. Со мной были брат и отец. Это очень важно. Звёзды в одиночку — это одно переживание. Звёзды в созвучии с близкими — это другое. Совсем другое. Это переживание не индивидуальное, а коллективное. Это уже первая школа того, что потом, через много лет, я узнаю в науке под словом «зеркальные нейроны». Когда трое стоят под звёздами и один из них чувствует красоту — это передаётся другим через зеркальные нейроны напрямую, без слов. Когда отец говорит «вот Орион» — это не информация. Это передача состояния. Это включение того же состояния в моей голове. И я, маленький, ничего не понимая про созвездия, понимаю главное — мой отец сейчас в состоянии благоговения. А я с ним. Значит, я тоже в благоговении. Значит, благоговение существует. Значит, это правильное человеческое состояние. Это и есть передача традиции. Не через лекции. Не через книги. А через со-стояние под звёздами. Через одновременное переживание. И именно поэтому в моём шестидневном переходе, к которому мы дойдём в этой книге, центральная вещь — это группа созвучников под звёздами. Не учитель и ученики. А несколько людей в одном со-стоянии. Это всё было заложено в той зиме. Шестьдесят лет назад. На снегу. Под звёздами. Когда я ещё не знал, что я когда-нибудь стану психиатром. 4 Планетарий в бывшем храме О том, как наука вошла в моё детство через стены, в которых раньше пелась литургия. Прошли годы. Я учился в школе. Седьмой класс, по моим воспоминаниям — то есть мне было лет двенадцать или тринадцать. И учитель физики, человек, чьё имя я не назову, но чьё лицо помню до сих пор, сказал нам: «Завтра едем в Ригу. В планетарий». Мы не очень понимали, что такое планетарий. В деревенской школе это было экзотическое слово. Кто-то слышал, что это «театр про космос». Кто-то — что это «как кино, только про звёзды». Никто толком не знал. Но ехать в Ригу из нашего райцентра — это уже было событием. Большой город. Древняя архитектура. Купола, шпили. Машины, трамваи. Запах большого города. Для деревенского ребёнка это всегда событие. Мы доехали. Учитель повёл нас по узким улицам старого города. И вот мы остановились перед каким-то зданием. Я тогда не понял сразу, что это такое. Видел только — большое, круглое, с куполом. Купол не плоский, а высокий, и не на боку, как на церкви, а посередине. Я тогда ещё не знал, что планетарии всегда строят с круглым куполом — потому что внутри проецируют небесный купол. Но самое поразительное было другое. Через много лет я узнал — это здание раньше было православной соборной церковью. И не просто церковью, а одной из самых крупных в Латвии. Её построили в девятнадцатом веке как русский собор, как символ имперского присутствия. После советской власти церковь закрыли, а здание перепрофилировали. И в нём устроили планетарий. Это типичная советская практика — превратить храм в нечто «образовательное», в музей атеизма, в дом культуры. Часто это делалось грубо, с разрушением убранства, с уничтожением фресок. Но в данном случае — получилось нечто совершенно особенное. Потому что какой бы атеистической ни была советская власть, физика звёздного неба и архитектура православного храма — это вещи, которые случайно оказались созвучны. Купол храма создавался для того, чтобы человек, войдя внутрь, поднял глаза вверх и увидел над собой небо — символическое, расписанное иконами и звёздами. Купол планетария создаётся для того, чтобы человек, войдя внутрь, поднял глаза вверх и увидел над собой небо — физическое, спроецированное специальным аппаратом. И вот мы
храм в нечто «образовательное», в музей атеизма, в дом культуры. Часто это делалось грубо, с разрушением убранства, с уничтожением фресок. Но в данном случае — получилось нечто совершенно особенное. Потому что какой бы атеистической ни была советская власть, физика звёздного неба и архитектура православного храма — это вещи, которые случайно оказались созвучны. Купол храма создавался для того, чтобы человек, войдя внутрь, поднял глаза вверх и увидел над собой небо — символическое, расписанное иконами и звёздами. Купол планетария создаётся для того, чтобы человек, войдя внутрь, поднял глаза вверх и увидел над собой небо — физическое, спроецированное специальным аппаратом. И вот мы вошли. Двенадцатилетний я в этом здании, которое снаружи выглядело солидно, а внутри — было полутёмное, прохладное, с особенной акустикой. Сразу чувствовалось, что это место не обычное. Что в нём что-то есть. Что-то намоленное, как говорят в русской традиции. Молитвы тысяч людей за десятилетия не уходят бесследно. Они остаются в самих стенах. И это чувствуется. Учитель посадил нас на круглые ряды сидений, расположенные концентрически вокруг центра зала. В центре стоял странный аппарат — большой, чёрный, с множеством объективов, похожий на гигантского жука или на космический аппарат из научно-фантастического фильма. Это был, конечно, планетарный проектор. Цейссовский или какой-то другой, точно не помню. Но это была машина, способная воспроизвести на куполе небо любой ночи, любой широты, любой эпохи. Свет погас. И начался сеанс. Я хочу остановиться здесь и рассказать, что произошло в моём мозгу в эти первые секунды. Потому что это важно. Это было то, что психологи и психиатры называют пиковое переживание. Peak experience по терминологии Маслова, который, как я уже упоминал, был, между прочим, родом из Киева, и фамилия его настоящая Маслов. То есть наш человек, заложивший в западную психологию концепт пиковых переживаний — без понимания которых нельзя понять, как функционирует психика на её высших режимах. Так вот, в первые секунды этого сеанса в планетарии у меня случилось пиковое переживание. Когда погас свет и на куполе один за одним зажглись звёзды — точно так же, как они зажигались над нашей деревней в зимнюю ночь — у меня перехватило дыхание. И в груди стало одновременно горячо и просторно. Если попытаться это описать клинически, в моей голове произошёл одновременный выброс эндорфинов и дофамина, плюс активация парасимпатической нервной системы, плюс синхронизация работы коры и лимбической системы на едином режиме высокой когерентности. Если описать это поэтически — я понял, что я дома. Снова. Как в деревне. Только теперь — внутри здания, в центре города, окружённый одноклассниками. Голос диктора начал рассказывать. Я не помню точно, что говорилось в том первом сеансе. Что-то про созвездия, про планеты, про их движение по эклиптике. Может быть, про солнечную систему. Стандартный материал для школьников. Но голос диктора, я помню, был особенный — низкий, спокойный, без театральных интонаций. Голос человека, который сам видит то, о чём говорит, и который не пытается продать тебе впечатление, а просто делится. И я понял ещё одну вещь, которая стала фундаментальной для всей моей последующей работы. Я понял, что обучение может быть священнодействием. Что лекция, проведённая правильно, может быть литургией. Что преподавание знания — это не передача информации, а передача состояния. Тот диктор не учил меня астрономии. Он включал во мне состояние благоговения перед космосом. Через зеркальные нейроны, опять же, хотя я этого слова тогда не знал. После сеанса мы вышли наружу. Был обычный рижский день, серое небо, мелкий дождь. Но я был не тот, что вошёл. Что-то во мне сдвинулось. Двенадцатилетний мальчик из деревни вышел из этого бывшего храма-планетария с пониманием, которое он ещё не мог сформулировать словами, но которое определило всю его дальнейшую жизнь. Понимание, что есть точки на Земле, где можно встретиться с космосом напрямую. Что эти точки нужно искать, посещать, оберегать. И что моя задача в жизни — каким-то образом стать связанным с такими точками. Тогда я ещё не знал, что эта связь будет идти через медицину. Через психиатрию. Через работу с человеческим мозгом и его способностью входить в высшие состояния. Но семя было заложено в тот день. В планетарии, который был храмом, и который, в каком-то смысле, продолжал быть храмом, только теперь — храмом не одного бога, а целой вселенной. Я ходил в этот планетарий потом много раз. И в школьные годы, и студентом, и уже молодым врачом. И каждый раз — это было восстановление. Когда работа в больнице становилась тяжёлой, когда видел слишком много страдания, когда уставал от человеческой боли — я шёл в планетарий. Купил билет. Садился. Свет гас. Зажигались звёзды. И через час я выходил другим человеком. Восполненным. Только много лет спустя я понял, что я открыл для себя терапевтический инструмент — задолго до того, как современные исследования начали изучать «природотерапию» и «эффект восстановления через контакт с космическим масштабом». Я применял это к себе интуитивно. И когда позже, став профессионалом, я начал рекомендовать пациентам прогулки под звёздами, выезды за город в безсветовые зоны, посещение планетариев — это была не теория из учебника. Это была технология, которую я сам обкатал
видел слишком много страдания, когда уставал от человеческой боли — я шёл в планетарий. Купил билет. Садился. Свет гас. Зажигались звёзды. И через час я выходил другим человеком. Восполненным. Только много лет спустя я понял, что я открыл для себя терапевтический инструмент — задолго до того, как современные исследования начали изучать «природотерапию» и «эффект восстановления через контакт с космическим масштабом». Я применял это к себе интуитивно. И когда позже, став профессионалом, я начал рекомендовать пациентам прогулки под звёздами, выезды за город в безсветовые зоны, посещение планетариев — это была не теория из учебника. Это была технология, которую я сам обкатал на себе ещё со школьных лет. И в моём шестидневном переходе, к которому мы дойдём через много страниц — вечерний телескоп под звёздами не случаен. Это не аттракцион. Это центральное событие. Это та же литургия, которая когда-то проходила в этих стенах рижского собора, только перенесённая на природу и снабжённая инструментом, которого тогда не было — настоящим астрономическим телескопом, через который видна не картинка, а реальный свет реальной далёкой галактики, идущий к нам тысячи и миллионы лет. Но об этом — позже. Сейчас вернёмся к двенадцатилетнему мальчику, выходящему из планетария на серую рижскую улицу с пониманием того, что мир намного больше, чем казалось ещё час назад, и что в этой огромности есть для него место. 5 Ночь в храме перед Рождеством О ночной молитве, о свете через окна, о трапезе после, и о том, что я больше никогда не смогу есть в обычных ресторанах. Прошло ещё много лет. Я стал врачом. Прошёл резидентуру по психиатрии. Начал клиническую практику. Видел сотни пациентов, потом тысячи. Работал в острых отделениях, в амбулаторных приёмах, в стационаре. Накапливал опыт. Видел много страдания, видел много исцеления. Понимал — постепенно, шаг за шагом — как работает человеческий мозг в его болезни и в его здоровье. И параллельно с этой клинической работой шла другая линия моей жизни — линия личного духовного поиска. Я не буду называть конкретные имена и места. Скажу только, что в какой-то период моей жизни произошло событие, которое я могу обозначить только как монашеское посвящение в одной из христианских традиций. Точнее — это был статус, который на латыни называется per cordis, что означает «по сердцу». Это особая категория посвящения, при которой человек принимает определённые обеты и связи с орденом, но не объявляет этого публично. Внешне он продолжает обычную жизнь — работу, семью, всё как у всех. А внутренне — он несёт другой статус. И это известно только ему, очень узкому кругу братьев, и тому человеку, который его посвятил. Я говорю об этом сейчас не для того, чтобы что-то заявить. И не для того, чтобы добавить себе статуса. Это бы противоречило самой сути per cordis. Я говорю об этом потому, что без этого опыта невозможно понять, как сложился метод Vitamodo. Потому что метод этот вырос не только из медицины. Он вырос из соединения медицины с той традицией внутренней работы, которой я обучался много лет в этом статусе. Имени человека, который меня посвящал, я не назову никогда. Он принадлежал к организации, которую я не назову. Он сейчас находится в иной реальности, что бы это ни значило в нашей профессиональной терминологии. Это и есть та глубокая тайна, которая защищает обе стороны посвящения — и того, кто посвящал, и того, кто получил посвящение. Это правильно. Это так и должно быть. И вот в один из периодов моего обучения я был приглашён на ночную литургию. Это было перед Рождеством. Не в большом соборе. В маленьком католическом храме в Латгалии — это восточная часть Латвии, регион с особой духовной плотностью, где живут латгальцы, латыши, русские, поляки, белорусы, евреи (когда-то), и где традиции переплетаются особым образом, не разделяясь, а взаимно усиливаясь. Храм был старый, каменный, но внутри отделанный деревом. Стены деревянные, потолок деревянный, скамьи деревянные. Очень высокие узкие окна, идущие от пола почти до самого верха стены. Окна без витражей — простое стекло, через которое было видно то, что снаружи. Зима в тот год была настоящая, латгальская. За день до Рождества выпало полметра свежего снега. Температура опустилась до минус двадцати пяти. Воздух был такой, как я описывал в первой песни — вымороженный, сухой, чистейший. Снег скрипел под ногами особым голосом — таким, какой бывает только при сильном морозе, не выше минус пятнадцати-двадцати. Мы пришли в храм поздно вечером. Не через главный вход, а с другой стороны, через какой-то боковой проход — почему именно так, не помню. Может быть, главный вход был закрыт, или мы из соображений тишины не хотели нарушить покой соседних домов. Мы пробирались по сугробам, потому что снег ещё не был расчищен. Внутри храма было прохладно, но не холодно. Горели несколько свечей. Тишина была настолько глубокой, что слышался слабый треск свечного фитиля. Мы заняли свои места. Молитва началась. Я не буду описывать саму литургию. Не потому, что это секретно, а потому, что она была обычной — для тех, кто знает. Латинские формулы, ритмическое чтение, паузы, поклоны. Стандартный материал, который повторяется веками