Пролог. Психиатр, который проиграл угрю
В 1876 году студент-медик Венского университета приехал в Триест, на новую морскую станцию. Ему было около двадцати лет. Учитель дал ему задание, которое на бумаге выглядело скромно: найти у угря мужские половые железы.
За две с лишним тысячи лет этого не сделал никто. Незадолго до того польский зоолог Шимон Сырский описал у угря небольшой орган и предположил, что это и есть семенники. Студенту поручили проверить.
Он работал несколько недель. Вскрыл больше четырёхсот угрей. Орган Сырского он находил у многих. Под микроскопом ткань выглядела так, что могла оказаться незрелыми семенниками. Но могла и не оказаться. Доказательства не было. В 1877 году студент описал это в статье так, как было, и больше к рыбам не возвращался. Он занялся нервными клетками, потом мозгом, потом тем, что в мозге не видно под микроскопом.
Его звали Зигмунд Фрейд.
Я врач сорок лет, большую часть из них психиатр. Мне нравится, что история моей профессии начинается с поражения. С честного «я искал и не нашёл». Фрейд проиграл угрю не потому, что плохо искал. Он искал в теле то, чего в нём в тот момент ещё не было. Угорь откладывает главную программу своей жизни на десять, двадцать лет, а иногда и дольше. Он включает её только тогда, когда среда подаёт ему сигнал. До этого искать бесполезно.
Запомните это. Вся книга об этом.
Аристотель считал, что угри рождаются сами, из ила и «кишок земли». Он не нашёл у них ни икры, ни молок и сделал вывод, который казался ему единственно возможным. Две тысячи лет люди ловили угрей, ели угрей, продавали угрей. И никто не видел, как угорь появляется на свет.
В XIX веке в море ловили странных прозрачных существ, плоских, как ивовый лист. Их описали как отдельный вид рыб и дали ему латинское имя. Потом, в конце века, итальянские зоологи Грасси и Каландруччо держали таких «листьев» в аквариуме у Мессинского пролива и увидели, как лист превращается в маленького круглого прозрачного угорька. Отдельного вида не было. Была личинка угря, которая выглядит совсем не так, как взрослый угорь.
Тогда стало ясно, что искать надо в море. Но где?
В 1904 году молодой датский биолог Йоханнес Шмидт начал ловить эти личинки сетями по всей Северной Атлантике. Почти двадцать лет. Он отмечал на карте, где личинки крупнее и где мельче. Мельчайшие, только что вылупившиеся, нашлись далеко на западе, в Саргассовом море, за пять-шесть тысяч километров от европейских рек. Там угри и рождаются, решил Шмидт.
Прошло сто лет. Только в 2022 году исследователи прикрепили спутниковые метки к взрослым угрям с Азорских островов и впервые проследили нескольких из них до Саргассова моря.
А дальше начинается то, во что трудно поверить. Нереста европейского угря в природе не видел никто. Икры европейского угря в океане не находил никто. Мы знаем, куда угорь уходит. Мы не видели, что он там делает.
Эта книга о том, как живое существо слышит сигнал среды и переключает программу своей жизни.
О зайце, который белеет по календарю, даже если снега нет.
Об угре, который двадцать лет живёт в реке, а потом одной тёмной осенней ночью перестаёт есть, меняет глаза и кожу и уходит умирать в океан, которого никогда не видел.
О птице, которая находит дорогу по звёздам, хотя ни разу не видела карты.
И о человеке. Мы тоже переключаем программы, только чаще всего не замечаем этого и не выбираем. Нас переключает работа ночами, страх, одиночество, долгая тревога. Иногда переключает болезнь. Иногда — другой человек.
Сорок лет я смотрю, как люди переходят из одного состояния в другое. Как один и тот же человек в одном состоянии выздоравливает, а в другом нет. Как состояние, в которое человек попал на месяц, держит его годами. И как он иногда выходит из него за одну ночь.
Долго у меня не было общего языка для всего этого. Его подсказали не учебники психиатрии, а заяц, угорь и перелётные птицы. А в конце книги я покажу, что у этого языка есть и математика. Её придумал больше ста лет назад один упрямый русский профессор, когда спорил о свободе воли. Сегодня на ней работают машины, которые пишут тексты. Но до неё мы дойдём не сразу. Сначала природа.
Как читать эту книгу. Я пишу так, как учил писать студентов и как пишу все свои книги последних лет, тремя карандашами. Зелёный карандаш — то, что установлено. Синий — моё толкование или моя позиция. Красный — то, что широко известно, но не выдерживает проверки. Ещё есть ступень между зелёным и синим, обоснованная гипотеза: у неё есть данные, но не все звенья измерены. В тексте я не буду отвлекать вас пометами на каждом шагу. В конце каждой главы есть короткий раздел «Три карандаша этой главы»: там видно, где что.
Главное, что я могу сказать о книге в самом начале, взято у угря. Главной тайны он нам так и не открыл. В этой книге будет много ответов. Последний вопрос останется открытым.
Вопросы, с которыми мы идём дальше
Угорь ждёт сигнала годами. Но чтобы понять, что такое сигнал среды, начнём с существа попроще, которое получает его каждый год и отвечает на него на виду у всех. С зайца. Как он узнаёт, что пора белеть, если снега ещё нет? И почему иногда белеет зря?
Часть I называется «Сигнал».
Три карандаша пролога
- Установлено. Фрейд в 1876 году на морской станции в Триесте вскрыл более 400 угрей, искал семенники и не смог доказать, что орган Сырского — это они; статья вышла в 1877 году. Личинка угря долго считалась отдельным видом; в конце XIX века её превращение в угорька увидели в аквариуме (Грасси и Каландруччо у Мессины; до них похожие наблюдения делал Делаж). Шмидт с 1904 года почти двадцать лет вёл ловы личинок и указал на Саргассово море. В 2022 году взрослых угрей впервые проследили спутниковыми метками до Саргассова моря (Wright и соавт., Scientific Reports, 2022, doi:10.1038/s41598-022-19248-8). Нерест европейского угря в природе не наблюдали, икру в океане не находили.
- Моё толкование. «Фрейд искал то, чего ещё не было», то есть программа, отложенная до сигнала. Это образ, с которого начинается книга, а не историческое утверждение о мотивах Фрейда.
Часть I. Сигнал
Из моей жизни. Длинная ночь
Каждая часть этой книги начинается с эпизода моей жизни, рассказанного так, как он был. Я ничего не добавляю ради красоты. Где память не держит подробностей, я так и говорю.
Мне было шесть или семь лет, может быть, восемь. Латвийская деревня, декабрь или начало января. Мороз пятнадцать или двадцать градусов, снег скрипит под валенками. Мы выходили из дома, брат, я и отец, и задирали головы.
Отец показывал на небо и называл: «Вот Орион. Вот Большая Медведица». Сначала я видел то же, что видит любой ребёнок, — много светящихся точек, рассыпанных как попало. А потом что-то во мне переключилось. Я понял, что отец видит то, чего я ещё не вижу. Что в небе есть порядок.
Об этой ночи я уже писал в двух книгах. В одной я рассказывал, что отец передал мне не сведения, а состояние. В другой — что иммунитет начинается с умения различать. Здесь я хочу посмотреть на ту же ночь третьим взглядом. Взглядом биолога, который за сорок лет научился спрашивать: а какой сигнал получило тело?
Это была очень длинная ночь. В декабре в Латвии темнеет около четырёх часов дня, светает около девяти утра. Семнадцать часов темноты. Я не думал об этом тогда. Ребёнок не замечает длины ночи. Но его тело замечает.
Я не помню, видел ли я в ту зиму зайца. Врать не буду. Но я точно знаю, что в лесах вокруг той деревни жили зайцы, и что в те же самые декабрьские ночи под тем же небом их тела делали то же, что делало моё: отсчитывали длину темноты. И каждый из этих зайцев был уже белым. Он побелел за много недель до той ночи, ещё осенью, когда снега, может быть, не было вовсе. Он побелел не потому, что увидел снег. Он побелел потому, что ночи стали длиннее.
