ИНКВИЗИЦИЯ В БЕЛОМ ХАЛАТЕ
Как диагноз стал самым тихим оружием против свободного мозга
Доктор Андрис Саулитис, M.D.
ПРЕЛЮДИЯ. КРИК ОДНОГО ВРАЧА
Валенсия. Раннее утро. За спиной — тень, которая ходит за мной много лет, с тех пор как я понял, почему перечитываю Сервантеса именно здесь, на его земле. Дон Кихот бился с ветряными мельницами, принимая их за великанов. Я всю жизнь бьюсь с великаном, которого общество принимает за ветряную мельницу — за пустяк, за недоразумение, за повод для шутки. Этот великан — невежество человека о собственной психике. Он убивает больше, чем любая война, которую я видел своими глазами.
Я не буду прятаться за академическим тоном. Шесть глав этой книги я разбирал механизм как учёный — с датами, документами, судебными решениями. Здесь я говорю как человек, который прожил этот механизм на собственной шкуре. И скажу прямо: то, что я видел, оправдывает дерзость этих слов лучше любой академической сдержанности.
Откуда я это знаю не из книг
Я был депутатом. Я возглавлял фракцию в парламенте. Я лично вёл и финансировал две избирательные кампании — и обе победили. Я говорю это не из тщеславия. Я говорю это, чтобы вы понимали: машину власти я видел не из зрительного зала, а изнутри — там, где эту власть производят и потребляют.
Мои родители были политическими заключёнными. Задолго до медицинского диплома я знал: режим умеет найти слово, которым можно раздавить человека без единого выстрела. В моей семье это слово чаще было политическим — «враг народа», «антисоветский элемент». Но уже ребёнком я замечал странную вещь. Самым страшным клеймом было не политическое обвинение. Самым страшным было, когда человека объявляли психически больным. Политического врага можно уважать — он хотя бы за что-то боролся. Психически больного уважать нельзя. У него отбирают не свободу. У него отбирают право быть услышанным вообще.
И вот личный шок, о котором я никогда не говорил публично так прямо. Во время оккупации я видел, как блестящие, опытные, старшие коллеги — врачи, у которых я учился, которых уважал, — работали внутри советской карательной психиатрии. Не садисты. Не глупцы. Умные, образованные люди ставили диагнозы, превращавшие инакомыслие в историю болезни. Я видел это не в архивах, которые разбираю во второй главе. Я видел это в лицах людей, с которыми здоровался утром в ординаторской.
Это осталось со мной навсегда — как страх перед собственной профессией. Страх, что инструмент, которым я лечу, можно повернуть в оружие теми же руками, теми же дипломами, теми же добрыми намерениями.
Невежество, которое я вижу каждый день
Сорок лет практики. Больше двадцати тысяч осмотров. И до сих пор каждую неделю я слышу, как образованный, неглупый человек путает психиатра с психологом, психолога с психотерапевтом, психотерапевта с психоаналитиком, а иногда — да, и это правда — с парапсихологом. Люди в этом не виноваты. Их этому не учили нигде и никогда. И это невежество — не забавная деталь. Это пустая земля, на которой отлично прорастает стигма. Человек, не различающий специальности, тем более не отличит обоснованное клиническое наблюдение от политического оскорбления, переодетого в белый халат.
Поэтому я посвятил жизнь не только лечению, но и образованию. Дестигматизация — не гуманитарный довесок к моей профессии. Это единственная настоящая профилактика того зла, которое я видел в глазах советских коллег и слышал в приговорах моим родителям.
Религия нового времени
Вот мысль, ради которой написана эта прелюдия, и я скажу её без смягчения. У каждой эпохи есть своя религия власти, и её служители всегда одинаковы по устройству, как бы ни менялись одежды. Средневековье объявило монополию на спасение души — и жгло еретиков руками инквизиции. Двадцатый век объявил монополию на объективное знание, на науку, на прогресс — и его новые священники носят не рясы, а дипломы. И, как всякая религия власти, эта тоже нашла свой способ отлучать от сообщества полноправных людей.
Этот способ — не костёр. Это диагноз.
Советская система делала это прямо: диагноз как приговор, спецбольница как тюрьма. Американская — косвенно: через книгу, через телевизионный комментарий, через психиатрический термин, брошенный вместо ругательства. Механизм один, орудие тоньше. И в обоих случаях обвинитель становится инквизитором новой религии — религии знания, — присвоившим себе право решать, кто ещё член человеческого сообщества, а кто уже нет.
Почему именно этот ярлык бьёт сильнее всех
